– Дай Бог им счастья, Верочка, дай Бог, – участливо вторила подруге Лариса Федоровна, думая и о своих детях и внуках.
Вера Матвеевна вроде как спохватилась:
– Да ты не подумай чего – в Израиле жутко как хорошо живется. – Перешла на шепоток: – Вот что, Лариса: мы еще почему прикатили? Саша намеревается вас с Мишей к нам утянуть. Ты уговори-ка своего – будем, как и раньше, одним домом жить-поживать… там. Ну, как?
– Там? А-а, там! – неопределенно и лишне махнула рукой не сразу сообразившая Лариса Федоровна. – Что ты, что ты, Веруня!.. Вы, ребята, не вздумайте при Михаиле брякнуть этакое – вспыхнет, нагрубит да с Сашей в пух и прах переругается чего доброго. Уж я его знаю. Да и вы, поди, помните его характерец.
– Ах, Ларисонька, а как вместе мы славненько жили бы, – непритворно подосадовала Вера Матвеевна, прижимаясь к подруге.
И они стали вспоминать, как когда-то долго-долго прожили вместе в этом родовом гнезде Небораковых, да ни разу не поругавшись, да детей вырастив, да сызбытком испив из общих чаш и горького и сладкого.
– Чего только не было, а счастья – больше, ей-богу больше, – умилились и всплакнули обе.
Почти весь май и июнь Александр Ильич вместе с супругой с утра пораньше уезжали в город, иногда на рейсовом автобусе, другой раз на стареньком, шелушащемся "Жигуленке" Михаила Ильича. Азартно и деловито бегали по конторам и управлениям – выхлопатывали пенсии. Возвращались обычно после обеда, утомившиеся и взмокшие, но счастливо-возбужденные и даже другой раз сияющие.
– Все такое кругом родное и желанное, ребята, аж голова кружится, – закатывала глаза и прижимала к груди ладони Вера Матвеевна.
– И лица, лица-то какие всюду – родные, сибирские, нашенские! – резким взмахом руки метила она форсистое "нашенские".
– Как нам всего этого не хватает там! Правда ведь, Саша?
Супруг, отирая носовым платком свою замечательную персикового отлива залысину и крепкую пропеченную шею, отзывался хмурым "угу", видимо, в трезвом виде стесняясь перед братом и его женой выдавать свои истинные чувства и настроения.
Сумками привозили из города разных вещей и разносолов – чувствовалось, денег у них водилось немало, и ни в чем они себе не отказывали. Несомненно, хотелось им порадовать, а может, еще и подивить родственников: дескать, знай наших. Михаил же Ильич с Ларисой Федоровной уже к началу июня сидели "на подсосе", без денег. И в огороде вызрела лишь только редиска, сиротливо прижившись по коемкам пяти-шести пока почти девственно голеньких грядок, припушенных ростками. Еще лук с укропцем да прозрачно-бледные листочки салата порадовали глаз в середине июня. По-доброму, лишь к вершине лета жди в Сибири какого-то урожая – молодой картошки, ягод или огурцов, а уж всякой съедобной травы в июле напрет из земли столько, что – ешь не хочу. Угощать да потчевать гостей по-настоящему, хлебосольно, оказывалось нечем, катастрофически и вероломно нечем. Оставались кое-какие запасы с прошлогоднего урожая, с десяток банок варенья, немного круп, муки и сахара. Да еще днями пропадавшая в стаде на лугах пеструшка Машка молока приносила, много да отменного, будто проявляла коровенка радение, выручая своих стыдящихся, обедневших хозяев. Спасибо, водилось вдосталь масла и сыра – Лариса Федоровна слыла большой умелицей в их приготовлении.
Михаилу Ильичу зарплату не выплачивали. Он со всем своим начальством переругался, а что толку – денег в кассе не водилось уже второй год. Свинину страна железнодорожными вагонами и фурами везла из Китая, а про местную говорили – "нерентабельная", то есть не оправдывающая затрат и усилий. Михаил Ильич как услышит или подумает о "нерентабельной" набережновской свинине, так сразу обливается потом от приступа злости на всех, кто говорит так, но особенно на тех "деятелей", которые ехали за свининой за тридевять земель.
Дела у Ларисы Федоровны шли чуток получше – ее школьные отпускные районо сулило к концу июля.
– Половинку бы выдали – уже счастье было бы какое, – говорила она мужу.
Но как раздумается про деньги, так в сердце скалывающе подхватывало и мучало.
– Неужели не дадут? – размышляла она вслух при муже, но тихо-тихо, чтобы гости не услышали. – Ой, стыдобушка-то какая жить без денег! Чую, Саша с Верой считают нас беспорточниками… А вдруг не выдержит у меня сердце? Не помереть бы при гостях, Миша. Пускай уедут – тогда уж… – Но обрывала свои размышления, как бы приструнивала себя, а что "тогда уж" – и сама хорошенько не понимала. Утыкалась в какую-нибудь работу по дому, чтобы забыться и сердцем отойти.
Читать дальше