Эрвин Штритматтер - Лавка

Мать начинает закипать, но продолжает свое шествие и теперь роняет зонтик. Тут смех нападает на моего брата. Он хохочет и хохочет, а поднимать зонтик и не собирается. Мать вынуждена сама нагнуться за зонтиком, при этом с головы у нее падает шляпа, и тут как раз подоспеваю я и тоже не могу удержаться от смеха. Превращение нас в приличных детей временно откладывается. Кипя гневом, мать уходит в дом.

Я и по сей день не встретил на своем жизненном пути ни одной дамы, которая уронила бы парасольку. Но очень может быть, что белые парасольки и соломенные шляпы, густо усеянные цветами, однажды снова войдут в моду, и уж тогда-то я непременно подниму зонтик, оброненный какой-нибудь дамой, ибо когда-то слышал, что так принято.

В моего отца вселился червь. В голову? Или в сердце? За спиной у матери отец соглашается на предложение дяди и снимает у него в аренду морген земли, мало того, он еще снимает у помещика морген поля на краю молодой лесопосадки. Там гнездится уйма диких кроликов. «За уменьшение поголовья кроликов владелец ответственности не несет», — сказано в арендном договоре. Отец решил стать землевладельцем, и то, что этот свой вожделенный статус он называет земледелец, вызывает ухмылки. Босдомцы привыкли встречать слово «земледелец» только в газетах. Сами себя они называют хрестьяне. В Босдоме, например, водятся только бедные хрестьяне, а в соседнем селе Гулитча попадаются и богатые. Так, во всяком случае, утверждает босдомская беднота, хотя на самом деле хрестьян в Гулитче от силы можно назвать середняками, а отец вот, изволите видеть, станет земледельцем!

«Эк, выламывается!» — изрекает мужебаба Паулина, которая считает себя образцовой босдомской жительницей, хотя сама родом из Гулитчи. Но ведь недаром говорят: «Кто жену из Гулитчи взял, тому собака на дворе не нужна».

Тетя Маги рассказывает матери, что ее дорогой братик, то есть мой отец, в молодые годы на полях своего отчима Юришки все больше отличался по художественной части. «Вы себе дергайте! — говорил он сестрам, причем «дергать» у нас означает «полоть», — вы, стал быть, дергайте, а я вам спою чего ни то». И он в самом деле исполнял песни нашей Американки: «Sleep, my Anny, I don’t know…» и тому подобное.

— Твое ли это дело? Побойся бога, ну какой из тебя хрестьянин, — увещевает его мать, потому что опасается, как бы ей в один прекрасный день не пришлось при ее-то мозолях корчевать пырей на арендованной пашне. — Вот уж не думала не гадала.

Сельскохозяйственный червь, вселившийся в моего отца, на время сворачивается. Отец желает, наконец, выяснить, что ж тогда его дело, если не сельское хозяйство. Но где человек может это узнать? — размышляет он. И уж так ему хочется стать земледельцем, прямо мочи нет.

По части мыслей и поступков, лишенных логики, каждый из моих родителей может иногда дать другому сто очков вперед. Где-то в чем-то каждый из них остался ребенком. Еще счастье, что, когда из матери вдруг попрет детство, у отца начинается период железной логики, той самой логики, которую требуют от себя люди, полагающие, будто они удовлетворяют запросам своего времени. А может, это просто перекрестное взаимодействие: нелогичные поступки отца пробуждают логику, якобы необходимую для того, чтобы просуществовать, в матери, и наоборот.

На дворе поздняя зима, и вдруг из моего отца рвется вопль антилогики:

— Один я все не потяну — и земледелие, да еще пекарню.

— В твоем земледелии покамест делать нечего.

— А вот и есть чего. — Отец встает по ночам, в мыслях он уже пашет и боронит, а утром не хочет вылезать из постели.

— Ты сам вбил себе в голову твое крестьянство, сам и смекай, как справишься, — это говорит мать.

— Подумаешь, и смекну, — говорит отец. — Пусть дед и бабка Кульки перебираются сюда из Шпремберга! (Как чистокровный немец, отец не говорит Гродок, он говорит Шпремберг.)

Туг взрывается антилогика в моей матери, хотя и отцовская еще не до конца исчерпана.

— Вообще-то, — говорит она, — Тауершина комната все едино пустует.

Бабусенька-полторусенька могла бы подсобить ей по домашности, дедушка мог бы кое-что смастерить и кое-что починить, но мать делает перед отцом вид, будто родители нужны ей лишь затем, чтобы не простаивала без толку комната Тауерши.

И отец вместе с матерью отправляются в Гродок — выкупать деда с бабкой.

Перед древним и дряхлым домишкой Насупротив мельницы нумер первый, возле липы, дедушка, который у нас и швец, и жнец, и на дуде игрец, разбил небольшой огородик размером с кладовку; впрочем, огородик и есть что-то вроде дополнительной кладовки. Старики держат в ней салад и еще держат редиску для летних ужинов (салат через «т» у нас почему-то не растет).