Эрвин Штритматтер - Лавка

Но тут заявляется жандарм. Нельзя держать керосин в старой пекарне, где кислая капуста, соленые огурцы и селедка ждут в бочках, когда их продадут. У керосина очень прилипчивый запах. Жандарма подослала Бубнерка. Кто б мог подумать! Мать так ее жалела, и вот какова благодарность!

Вызывают каретника Шеставичу.

— Жишть нонче опашная штала, — поучает он мою мать. — Ежли бочку ражорвет, все твои шеледки пойдут на помойку.

Шеставича устанавливает в палисаднике деревянный домик с откидной крышей, туда переправляют бочку и зарывают ее в землю. В стене дома каменщик Ханшко проделывает дыру. Через дыру проходит труба в старую пекарню, к насосу.

Я слышу, как вздыхает насос, эти вздохи сопровождают меня через всю жизнь.

С помощью керосина мать пытается приучить покупателей к верности. Если какая-нибудь шахтерская жена приобретает все товары в Фридрихсрайне или Дубравке, а когда ей нужен керосин, посылает своих детишек с вонючим бидоном к нам, ответ неизменно гласит: «Нет керосина, весь вышел» — или уже без околичностей и с ехидцей: «А остальное протчее вы где брали?» Ну чем, скажите на милость, виноват маленький Рихардко Цишанг, если его мать покупает всякие хозяйственные товары в Фриденсрайне, потому что там можно купить дешевле на пфенниг-другой? Велик ли грех? Но моя мать неумолима. За семейным столом она говорит о неверных покупателях как об изменниках. Она требует также, чтобы и у нас с детьми перебежчиков был разговор короткий.

Керосин доставляют в цистерне, цистерну тащат за собой две лошади, которые принадлежат возчику пива. Лошадям нет дела, какую жидкость они перевозят, пиво или керосин, хотя малая толика от каждой из этих, непригодных для лошадей жидкостей ежевечерне приходит к ним на конюшню в керосиновом фонаре либо в подвыпившем возчике.

Керосин — написано жирными буквами на боку цистерны. Два нарисованных тут же человека в ковбойских шляпах и с орлиными носами охраняют марку фирмы. Возчик подвешивает двадцатилитровый бидон под кран цистерны, поворачивает рычаг, и цистерна выдает двадцать литров керосина, ни больше и ни меньше. Прежде чем жидкость доходит до отметки в бидоне, струя из крана становится тоньше, еще тоньше, а под конец совсем иссякает — и больше ни капли.

Возчик вешает другой бидон, поворачивает рычаг в другую сторону, и снова цистерна выдает двадцать литров керосина, двадцать, и не больше. Цистерна умеет думать.

— Дедушка, а она не ошибется?

— С чего ей ошибаться, — отвечает дедушка, — когда ей, кроме как про двадцать литров, и думать не про чего.

Какой, должно быть, ужас все время думать: двадцать литров, двадцать литров. Уж лучше ошибаться.

Между прочим, у возчика тоже ястребиный нос. Сплошная сетка глубоких морщин, будто ручейки и речки Шпреевальда, покрывает его лицо. Мне этот возчик представляется ближайшим родственником обоих ковбоев.

— Не-а, его Брандо кличут, он из Терппе. — Дедушка знает всех гродских возчиков-сорбов, но для меня этот возчик, Брандо его зовут или нет, все равно остается родственником тех ковбоев. Просто он оставил дома свою широкополую шляпу и нахлобучил вендскую шапчонку, чтоб его люди не дразнили.

Я сотворил себе на потребу собственную Америку, из рассказов бабки с отцовской стороны, из воспоминаний тети Маги, из чувств, которые пробуждает во мне американская качалка бабушки, из запахов, которые источают старые учебники и письма дяди Стефана, и в эту свою Америку я поселяю Брандо, о чем никому ничего не рассказываю. Я не мешаю своим мечтам расти, они как грибы во мху, им надо сперва вырасти, чтобы их можно было найти.

Моя мать хочет, чтобы мы стали приличными детьми. Ну, вроде как городские. Главное, чтоб мы лучше говорили по-немецки.

— Мам, а почему нам нельзя говорить, как все люди?

— Чтоб вы дальше пошли, как они.

Вечно это «пошли».

— Мам, а куда идти-то?

— Дайте срок, сами увидите!

Да, мы сами увидели, что верно, то верно.

— Не говорите всякий раз «не-а», когда надо сказать «нет», — наставляла мать, — не говорите «маненько», когда надо «маленько», не говорите «ага», когда надо сказать «да».

Ладно, пусть будет не «ага», а «да». Мы повинуемся, во всяком случае на первых порах, мы исправно говорим не «дожжик», а «дождик», еще мы говорим не «сошейка», а «шоссе», ну и тому подобное.

И вот однажды моя сестра приходит домой после игры и говорит:

— Мам, а Лемановый Рихард меня всю обсопливил.

— Его звать Рихард Леман, — тотчас поправляет мать.