Эрвин Штритматтер - Лавка

В наши дни западные автомобильные фирмы из рекламных соображений охотно демонстрируют по телевизору, сколько народу можно бы запихать в их очередную машину, не будь на свете полиции. Я так и не уразумел, сумели они побить наш рекорд или нет, но в автомобиле господина Шнайдера нас тогда было одиннадцать, и мы стояли впритирку, как сигары в жестяной коробке, разве что у сигар нет ни локтей, ни коленок. Экипаж взял с места, как норовистый конь, и сигара, которую изображал я, кувырнулась, а тряска и скорость порадели о том, чтобы я так и не поднялся на ноги, тем более, что господин Шнайдер из фирмы Отто Бинневиз то и дело предательски награждал свою машину пинком. Автомобиль прыгал, что твой лев, а я так и не выбрался наверх.

Через некоторое время я освоился в темноте и разглядел проходящую по днищу автомобиля тонкую металлическую трубку, она выходила из-под шоферского сиденья, изгибалась подковой и снова уходила к мотору, от трубочки струилось тепло, и это меня напугало. Что это была за труба, я узнаю лишь много лет спустя. Это было недозрелое, несовершенное отопление, жалкий предшественник современного.

Чем дальше мы едем, тем горячей становится труба, я боюсь, как бы она не взорвалась, и кричу:

— Счас лопнет! Счас лопнет!

Господин Шнайдер слышит только одно слово: «Лопнет!» Он замедляет темп, останавливается, вылезает и проверяет покрышки. Покрышки в полном порядке, но вот оси горячие. Господин Шнайдер перегрузил свою машину. Он резко и громко присвистывает, делает недвусмысленное движение рукой и говорит:

— А ну выметайтесь!

И мы выметаемся.

Я снова выглядываю на свет божий и вижу, что машина стоит возле Толстой Липы, под зонтом из ветвей и листьев. Люди поговаривают, что Толстой Липе уже тысяча лет, и это ни у кого не вызывает сомнений, потому что Толстая Липа — это целая гора, горная вершина, а не дерево, она стоит в чистом поле, она видна издали и далеко. Ее много раз фотографировали, фотографии и описания не раз помещали в «Местном календаре» и даже в «Сорауском хозяйственном календаре», и Эрнст Хайтер, присяжный стихоплет Шпрембергского вестника, уже не раз воспел ее в неточных рифмах.

От середины деревни до Толстой Липы ровно два километра, это мерка для наших соревнований в беге. Два километра на всю жизнь остались той единицей измерения, с помощью которой я высчитывал расстояния в Эгейском море, за Полярным кругом, у подножья Казбека, в Париже, в Рейнсбергских лесах, в Карелии, в Пуште, в Причове, что возле Долгова, или в Кварели, что в Кахетии, высчитывал и высчитываю по сей день.

Знакомым, родственникам и всем, кого мы любим, принято махать на прощанье, пока они не скроются за Толстой Липой.

Ибо за Толстой Липой кончается босдомская земля и в полночь там является Белая дама, призрак времен разбойничьих рыцарских походов. В трактирах и на посиделках то один, то другая начинают всех заверять, будто видели эту самую Белую даму собственными глазами. Порой она дает о себе знать добрыми делами, а порой и злыми, все равно как обыкновенный человек. На сей раз она спасла жизнь нам и господину Шнайдеру от фирмы Отто Бинневиз, вложив мне в уста крик ужаса, побудивший господина Шнайдера остановить автомобиль еще до того, как взорвется раскаленная труба. Но эту тайну я не поведаю никому.

А для моих соучеников поездка в машине господина Шнайдера превращается на другой день в некое подобие того, что сегодня называют космическим полетом.

«У меня ажно глаза заболели, — говорит Отхен Марунке, — так он понесси!» — а Герман Витлинг, тот вообще не мог дышать из-за встречного ветра «и как я у вас не помер, сам не пойму». Что до меня, я мог бы поведать лишь о том, у кого из моих одноклассников самые грязные ноги, и еще про трубу, и про то, как нас всех спасла Белая дама, а больше я бы при всем желании ничего сообщить не мог.

В своих письмах дядя Стефан рассказывает о больших нефте- и газопроводах в Америке. Моя превосходная мать прилагает все усилия к тому, чтобы и мы хотя бы отчасти позаимствовали эту идею.

До сих пор в Босдоме керосином торговала хозяйка трактира Бубнерка, но ее хватил удар, и с каждым днем она все сильней трясется.

— Сердце кровью обливается глядеть, как бедняжка из-за каждого несчастного литра шкандыбает в сарай, — говорит мать. И осторожненько, чтобы не обидеть Бубнерку, берет продажу керосина в свои руки.

В старой пекарне исчезает одно из речений — Матушка-рож кормит всех сплошь, потому что на его месте укрепляют подставку для насоса, а под насосом стоит железная бочка на пятьсот литров. Пиросин! Пиросин! — горланит мой братишка Хайньяк, словно в старую пекарню вкатили не бочку керосина, а бочку лимонада.