Эрвин Штритматтер - Лавка

Дедушка обиделся на меня за то, что мы, то есть учителя и я, советовались по лошадиным делам не с ним, а с Паулько Лидолой. Дедушка теперь вообще все время брюзжит. Торговля у моих родителей опять пошла полным ходом, а он, так и оставшись бедняком, стукнулся к Шветашу и Зайделю, взял кредит и снова стал бродячим торговцем. Но за это время он успел изрядно постареть, и теперь ему уже не так легко передвигаться по округе на своих двоих. Чемоданчик, в котором лежат подклеенные образцы материй, через час после выхода кажется ему до того тяжелым, словно отлит из железа.

А люди покамест не созрели для того, чтобы справлять себе новую одежду. Дедушке приходится говорить, долго говорить, а люди в свою очередь говорят с ним. Он узнает много новостей, но заключает мало торговых сделок. Одна из новостей, которую дедушка скорей выспрашивает, чем выслушивает, такова: у Ханки завелся жених, и она хочет выйти замуж. Жених у ней из пришлых, работает на шахте. Дедушкино ожесточение расцветает жаждой мести: он посылает Ханкиному жениху анонимное письмо. Тот, мол, избрал наивернейший путь, чтобы связать свою жизнь с паскудной шлюхой. За подробностями обращаться к Генриху Матту в Босдоме.

Ханкин жених приезжает в Босдом. Его прямо всего колотит. Велосипед он оставляет под дубам. У него узкая переносица, а на кончике носа утолщение, словом, неприятный нос. Дедушка успевает своевременно углядеть его сверху из сторожевой будки. Моя любопытная сестра заступает дорогу чужому человеку. Чужой человек спрашивает с чужим выговором:

— Тебе звать Матт?

Сестра кивает.

— Слётай за отцом, я хочу с им поговорить.

Сестра лётает за отцом, а меня дедушка высылает на улицу, чтобы я сел на скамейку перед домом и послушал, «о чем обое станут толковать». Я сажусь на скамейку, но сидеть холодно, весна еще не вошла в силу.

Отец выходит на порог в белом фартуке и пекарских башмаках. Незнакомец здоровается с ним, достает из кармана письмо и протягивает отцу, чтоб тот прочел, отец читает, сразу догадывается, кто это написал, в ярости вскидывает голову и трубит, будто олень в пору гона: «Уб-бью!» Незнакомец говорит, что криком делу не поможешь, а он пришел узнать, правда ли написана в письме. Отец уклоняется от прямого ответа и знай трубит: «Убь-бью!»

Мне становится страшно, я бегу в дом, чтобы предупредить дедушку.

Малость погодя отец заводит незнакомца на кухню и потчует его пивом. В пекарне перестаивает хлеб, тесто покидает деревянные квашни и расползается по сторонам, чтобы поглядеть на белый свет. Матери отец поясняет:

— А это Ханкин жених перед богом и людям.

— Вот как? — язвительно спрашивает мать. — Ну тогда берите ее, и чем скорей, тем лучше.

Моя мать не желает больше слышать про Ханку, она ненавидит Ханку, словом, она не желает больше никогда и ничего слышать про Ханку.

Во второй половине дня между родителями вспыхивает перепалка. Отец заново формует перестоялый хлеб, но тесто успело перекиснуть. Мать ругается, как ей прикажете торговать этими лепехами?

— Скажи лучше спасибо твоему папаше-ругателю, какого черта он пишет анонимные письма?

Словечко анонимный застревает у меня в мозгу. Позднее я спрашиваю мать, что оно значит. Моя превосходная мать объясняет:

— Анонимное — это когда подписано без имени.

Я еще пуще удивляюсь:

— Подписано и без имени? Что ли, сперва пишут имя, а потом вычеркивают?

— Не лезь со своими вопросами! — Больше мать ничего не отвечает.

Впрочем, вернемся к родительской перепалке.

— Письмо, может, и впрямь анонимное, только написана в нем чистая правда, — говорит мать.

— Убирайся отседа со своей вендской кодлой! — рычит отец.

Мать отвечает изысканно, в духе романов хедвиговской серии:

— Скажи мне, кто попрал узы брака, ты или я?

И родители продолжают ругаться и не могут решить, кому же из них следует покинуть дом.

Дедушка отсиживается у себя наверху, слушает и говорит бабусеньке-полторусеньке:

— Достал я его!

Бабусенька молчит. Дедушка надеется, раз уж не суждено обратно получить с отца свои деньги, по крайней мере получить обратно свою Ленхен.

Спор затягивается, пока не приходит учитель Хайер и, разложив на столе газету Шпрембергский вестник, демонстрирует официальное сообщение, согласно которому мальчики, отобранные для поступления в реформированную реальную гимназию, должны вкупе со своими школьными свидетельствами, то есть в товарном виде, предстать пред светлые очи директора гимназии.