Эрвин Штритматтер - Лавка

Так я узнаю, что дедушка, хотя и против воли, побывал у бабы Майки.

Дело было под рождество. Дедушка забрал себе в голову на сей раз не принимать участия в общесемейном торжестве за праздничным столом у моих родителей.

— Ну, детям-то какая дела до твоих закладных, — увещевала бабусенька.

В ответ полная глухота на оба уха со стороны дедушки. Для детей он устроит особое рождество в своей комнате. Он пойдет в лес и подыщет елочку поменьше. Лежит снег, мороз щиплет, и дедушкины деревянные башмаки, о которых он до сих пор не давал никому сказать ни одного худого слова, вдруг оказываются ненадежной защитой. Они недостаточно высокие и зачерпывают снег. Дедушка заходит в еловые посадки, в фазаний и кроличий заповедник, который высится среди плоской снежной равнины, словно остров Аморгос среди Эгейского моря. Дедушка ищет подходящее дерево. Большинство слишком вымахало в высоту, другие, напротив, ростом не вышли, уж тогда бы чего проще обрядить вместо елки миртовое деревце, что растет у бабусеньки в горшке. Наконец он находит дерево, которое отвечает образцу, запечатленному у него в голове. Но тем временем снег, набившийся в башмак, делает свое дело. Он не тает, он готов к нападению и впивается холодными зубами в дедушкины пальцы. Старик по этому поводу заводит разговор с собой самим. «Ноги, говоришь, заколели? Быть того не может, Маттес». Он поглядывает на двор бабы Майки в межполевой ложбинке: «Неш меня старая ведьмака заколдовала?» До бабкиного двора не так далеко, как до дому, и дедушка решает зайти к свояченице обогреться.

Майка бранит дедушку за то, что он рассказал мне про детоубийство. Дедушка отвечает, что все это чистая правда, что моим родителям надо бы радоваться новым детям, вот у него так все дети, кроме Ленхен, повымерли.

— Може, так и есть, — соглашается Майка, но дедушка все равно должен меня успокоить. Я слишком мал для такой тяжести.

— Неча было из-за такой юрунды наколдовывать мене холодные ноги, — сердится дедушка. И грозит тетке. Он-де тоже умеет колдовать, вот возьмет да и запалит скирду соломы в ихнем огороде, вернется Паулько Лидола с очередной ярмарки, гля, а коней кормить нечем, то-то достанется Майке на орехи.

Баба Майка выходит из себя, что случается с ней очень редко, и говорит:

— Чтоб тебя грызь скрутила.

Я выполняю дедушкину просьбу, я иду к бабе Майке.

— Ты чувствуй у мене, как дома. А коли бы еще домей, как у вас, то-то бы мене радость.

Это домей и по сей день звучит у меня в ушах. Я прошу у бабы Майки отпуск для деда. Пусть сделает так, чтобы его грызь отпустила.

— Пусть малость погодит, — отвечает Майка, — уж больно он мене рассердил.

С этого дня я зачастил к бабе Майке. Не сразу, очень медленно отступает недоверие, которое я испытываю к родителям. Баба Майка снимает великий груз с маленькой души.

— Маленькой души не быват, — объясняет баба Майка. — В любом человеке, хоть в ребенке, хоть во взрослом, хоть в добром, хоть в злом, хоть в даровитом, хоть в бездарном, душа одного размера, она есть даже у людей, которые убеждены, будто у них никакой души нет, весь вопрос в том, какую часть своей души отдельный человек видит и выставляет напоказ.

— Баб Майка, а кто тебе это сказал?

— Ветер, кто ж еще. — И больше ни слова.

Лишь дожив до двадцати лет, я понял, какие силы пустила в ход баба Майка, чтобы узнать, каким разговором смутил дедушка мою душу. Я был твердо убежден, что сам ей ничего не рассказывал, но бывают, как говорится, и ошибочные убеждения.

В эту пору школа становится для меня тем местом, где я, щуплый лаузицкий заморыш, могу хоть немного поднять голову. На уроках немецкого мне разрешено отложить в сторону Бранденбургскую хрестоматию. Впрочем, я и без того знаю ее наизусть. Я теперь старшая ступень, и мы, стоящие на этой ступени, получаем для чтения книги, в которых содержится одна-единственная история, романы, другими словами. К примеру, история про Всадника на белом коне. Вы уже знаете, верховая езда всегда меня занимала. Чтобы никто не мешал, я забираюсь с новым учебником на сеновал, начинаю там читать, и вот уже я как безумный скачу по защитным дамбам вдоль берега Северного моря.

Два дня с обеда до вечера на сеновале, и содержание Всадника переходит в мой литературный багаж. Северное море, дамбы, намывной грунт образуют у меня внутри заповедный уголок, куда я могу скрыться, если меня начинает донимать то, что я знаю про своих родителей, или просто когда вспыхивает очередной семейный скандал. Но все это ненадолго, благотворное действие Всадника улетучивается, едва мы принимаемся вместе с Румпошем проходить эту историю страница за страницей. Читаешь — и радуешься, проходишь — и с души воротит. Что значит «проходить»? Это значит разрубить историю на части, пока не пойдет кровь из множества ран; «проходить» — это значит: к завтрему прочитать Всадника на белом коне с первой страницы по десятую. На другой день — новое задание: к послезавтрему с десятой по двадцатую. Между тем и другим заданием с тебя требуют: