Эрвин Штритматтер - Лавка

— Рождество и само собой справится! — говорит он.

— Это ж надо, какой ты норовный! — взывает Кашвалла. — Неуж ты детишкам праздник спортишь?!

Дедушка все еще ничего не может обещать.

После девяти с деньгами в каждой жмене приходит из лавки моя мать:

— Ну, что я вам говорила?! На святой вечер торговля лучше, как всегда. Еще одну крепость продамши! — И она показывает отцу язык. Отец улыбается. Непонятно, чему он рад, то ли что у матери такой длинный язык (она может облизать кончик собственного носа), то ли что у нее в каждой руке полно денег. Не надо забывать, что мои родители по младенчеству своему рассматривают каждую кучку денег, поступившую из лавки, как чистый доход, упуская из виду то, что на эти деньги надо будет снова закупать товары, что, по сути, ни одна из этих бумажек им не принадлежит.

Во время представления я, даже находясь на сцене, мечтаю о подарках, которые меня ждут дома, о сюрпризах, которые я увижу на рождественском столе, и, едва взлетает к небесам последний звук последней песни, я со всех ног бросаюсь домой, чтобы обогнать собственные мечты, чтобы наконец взять их в руки как вполне реальные предметы. Но в сенях меня перехватывает мать: еще не время. Только что ушел последний покупатель. Я вынужден подняться наверх, к деду с бабкой, там мы и сидим, сестра и я, оказывается, я не обогнал свои мечты, это они догнали меня и перегнали. Еще счастье, что они мной не пренебрегли, что они остались при мне.

Мы точим и пилим дедушкино упрямство. Мы говорим ему, что будем выть, как собаки, когда те слышат музыку, если он вместе с нами не спустится в гостиную к раздаче даров, мы уговариваем его до тех пор, пока он не надевает манишку. Выбитая из сочленений семейная жизнь со скрипом водворяется на место.

Я воздержусь от описания самой раздачи. У нас она некоторым образом совершается по предписаниям Модного журнала Фобаха для немецкой семьи: Как лучше всего отпраздновать рождество в семейном кругу можно было прочесть там в рубрике Полезные советы для дома, для семьи.

Прежде чем заняться подарками, мы должны что-нибудь продекламировать и, конечно же, застреваем на середине каждого стихотворения, спотыкаемся и застреваем снова, ибо глаза наши не устремлены на благоговейно внимающую публику, а косятся исподтишка на стол с подарками. Я с ногами увяз в моем еле-еле доведенном до середины стихотворении, и сестре приходится сбегать за учебником, чтобы мать могла взять на себя обязанности суфлера. И хотя все слушатели одновременно являются моими родственниками, сценический провал несколько уменьшает предстоящую радость, покрывая ее серым налетом стыда.

Моя мать, которая уж так-то любит, когда красиво, выразила желание, чтобы я пожелал себе к рождеству ящик с набором принадлежностей для выжигания. Ей было бы куда как приятно, если бы я облагородил выпиленные мной изделия выжженным узором. Я выполнил ее желание, пожелав себе такой ящик, но какая-то добрая фея избавила меня от него. В том году, о котором идет речь, у деда-мороза как на грех ничего не было для выжигания, поэтому я получил ящик для печатания.

Для печатания, черт подери, это как раз то, что мне надо. Я давно уже задумал написать пьесу. Небольшие изменения, которые я год назад внес в свою роль на рождественском представлении, пробудили во мне желание самому написать целую пьесу. Я малость похлопотал над своей ролью и добился, что публика какое-то время была на моей стороне, что она смеялась над моими словами и поступками, я был прямо ошеломлен воздействием своего мимолетного вмешательства.

А несколько месяцев назад мать как-то пекла оладьи. Она стояла у плиты, я наблюдал за ней, тут позвонил дверной колокольчик, я помчался в лавку, чтобы обслужить покупателя, но в лавке оказалась госпожа баронесса, а госпожа баронесса ни с кем не желала иметь дела, кроме как с моей матерью.

Мать отодвинула сковородку с растопленным маслом, я какое-то время слушал, как оно шипит, потом вылил на сковородку ложку теста, и тогда масло заскворчало. Тесто я разгладил другой ложкой, как на глазах у меня делала мать, и глянь-ка: законы природы сработали, технология тоже сработала, и, хотя исполнителем был я, получилось блюдо, в котором любой человек опознал бы оладью.

Теперь же я возомнил, что постиг законы и технологию сочинительства, я надеюсь, что они сработают и в моем исполнении, а вдобавок я могу сразу напечатать свое произведение.

Подобно многим молодым поэтам, вознамерившимся создать произведение, которое заставит о себе говорить, и знающим название своего труда еще до того, как написана хоть одна строчка, я, не написав ни единой буквы, уже знаю день и время постановки.