Эрвин Штритматтер - Лавка

Три ночи подряд мать плетет рождественские сети, но вместо поплавков украшает их елочными шарами и обвешивает мишурой и золотым дождем. Наутро после третьей ночи нам дозволено перед школой полюбоваться рождественскими украшениями, что представляется мне весьма справедливым. Неужто каким-то чужим детям быть первыми и высмотреть все как есть у нас из-под носа?

В ходе дня набирает силу неотвратимый рождественский скандал между родителями:

— Пять крепостей, и при них ни одного солдата? Ты каким местом думала? — спрашивает отец. Как ветеран славной пятьдесят второй, он решительно возражает, чтобы крепости продавались без солдат.

— Это сказочные за́мки! — упорствует мать. — Не видишь, что ли, розы вдоль ограде?

— Это ты не видишь флаг на башни.

Мать пугается и несколько секунд хранит молчание. Отец тем временем охаивает кукольные домики без кукольной мебели.

— Домик себе любой шахтер и сам выпилит. — Вот обстановку, маленькие там шкафчики или ночные посудины мать должна была закупить.

— Домики выпиливать? — переспрашивает мать. — А я им ни единой планочки не дам.

— Давай уж сразу выкладывай, что ты еще напридумаешь, — говорит отец.

Слово за слово, упрек за упреком, пока отец не хватает одну из крепостей и не швыряет ее об изразцовую стену. Сперва одну крепость, потом таким же манером другую, как было в тот раз, когда отец не мог найти свою мисочку для бритья.

В результате — очередная смерть матери.

И поскольку время приближается к рождеству, а в дело замешана лавка, мать и после воскресенья какое-то время настроена непримиримо. Ей надо принимать меры предосторожности: если она помирится с отцом до вручения рождественских даров, у них еще останется время для второго скандала в ту самую минуту, когда отец увидит и узнает, сколько денег она ухнула на подарки.

Мы, дети, все время ходим по дому втянув голову в плечи, косимся на мать и читаем у нее на лице: «Мы еще посмотрим, чья возьмет!» Видим мы также, как целый день на лице у отца под рыжеватой щетиной перекатываются желваки, что предвещает новые приступы бешенства. Или, может быть, отец перетирает зубами упреки и проклятия, чтобы избежать очередной стычки?

После школы мы с сестрой сражаемся за право помогать в лавке. В окружении золоченых орехов, цветной ваты, золотого дождя, мишуры и тому подобных многокрасочных и невинных атрибутов рождества мы чувствуем себя надежно укрытыми от грядущих семейных бурь. Непривычные, вызывающие неясную тоску ароматы поселились в нашей лавке. Запах лака и медовых пряников, запах шоколада и хвои; даже вата и та источает свой собственный, одной ей присущий аромат, от книжек с картинками пахнет печатной краской, и у клея, которым покрыты переводные картинки, тоже свой запах. Запахи один подле другого, запахи один над другим, запахи один сквозь другой, но к празднику все они будут распроданы вместе с пестрядью, которая их источает.

Многие из наших ровесников получают дома рождественские подарки еще до школьного праздника, заявляются потом кто в новой шапке, кто с новой трубой или трещоткой. И по кусочкам растаскивают нашу радость предвкушения. Лично я воспринимаю это как кощунство. Настоящее же рождество, без подделки справляют только у нас дома. Мне кажется даже, что и семейные скандалы входят в обязательную программу настоящего праздника.

Когда мы уходим на школьный праздник, скандалы у нас дома еще в полном разгаре: мать перессорилась с отцом, отец с дедушкой, дедушка с бабушкой, и однако на всеобщей сваре, как розы на перегное, расцветает семейное торжество, которое всякий раз, когда на нас найдет сентиментальный стих, мы вспомянем с грустью.

По будням лавка закрывается в семь вечера. До восьми через боковую дверь в лавку проникают припозднившиеся растяпы. А перед рождеством припозднившихся пускают до девяти часов. Вильмко Краутциг, к примеру, так тот ради праздника уже в обед пропустил рюмочку-другую. К вечеру хмель прошел, и тут Вильмко спохватился, что у него до сих пор нет подарка для жены. Либо замученная Валькинша вечером обнаруживает, что денег ушло все-таки меньше, чем она предполагала. Она приходит докупать, и мать с легкой душой продает, и всякий раз, возвращаясь в заднюю часть дома, мать обиняками заводит мирные переговоры:

— Видишь, я еще одну крепость продамши, — говорит мать, и отец малость расслабляется, и желваки перестают кататься у него под кожей.

Точно ли младенец Иисус, именуемый также Спасителем, родился двадцать четвертого декабря, когда германцы справляли день Вотана, неизвестно, тем не менее день его воображаемого рождения значительная часть человечества ежегодно отмечает как день мира, и даже во время войн, до которых немцы большие охотники, на рождество перестрелка стихает. На земле мир, насколько это возможно. У нас же бабусенька-полторусенька увещевает дедушку. Последний решительно не желает спускаться в гостиную, на обозрение к моему отцу, с которым он насмерть разругался. Не желает он перед им на коленках ползать, лучше он у себя посидит на лежанке. А рождество можно и без него справить.