Эрвин Штритматтер - Лавка

В босдомской школе было заведено, чтобы выпускники и выпускницы перед окончанием писали прощальные письма тем, кто остается, малышне. Одному богу известно, какой учитель некогда ввел этот обычай. В прощальных письмах содержались примитивные стишки, которые и по сей день можно найти в альбомах у школьниц. Сентиментальные рифмы чаще всего нимало не соответствовали истинному настроению выпускника, большинство уходящих было до смерти радо наконец-то избавиться от Румпоша, правда, чтобы года два-три спустя воскликнуть: «А все же в школе-то хорошо было».

Всего дороже в этих прощальных письмах были для нас картинки (нынче их называют облатки), которыми отправитель обклеивал конверт. Чем больше картинок, тем прощальнее письмо.

В тот раз конец учебного года пришелся на пасху. Выпускники со стопками писем мыкались в классной комнате, а мы, малышня, ждали на дворе, когда большаков окончательно выпустят с румпошевской мельницы.

Потом выпускники вышли к нам с таким видом, будто они уже находятся в какой-то другой жизни, до которой у нас еще нос не дорос. Щедрой рукой они начали раздавать направо и налево свои прощальные письма. Мы учтиво благодарили и подсчитывали наклейки, чтобы найти цифровое выражение для той меры любви, которую испытывает к тебе данный выпускник. Эрнсте Коллоше, тот, что позднее будет учиться в Дёбене на комирсанта, так и родился на свет большой и разумный, а потому никогда не станет разумнее. Он вещает, будто стоит на кафедре, и, прямо как пастор, простирает к нам руки со словами: «Теперьча они радоваются на картинки, а подросши, будут радоваться на стихи, которые мы написали в ихнее письмо».

Я вскрываю письмо, которое получил от Эрнсте Коллоше: картинок мало, стихи никудышные. Будь счастливый и здоровый, / Как на выгоне коровы — это на первой странице, а сзади написано следующее: Я до сей поры, однако, / Не носил такого фрака.

Этого вполне достаточно, отныне умственные способности Эрнсте вызывают у меня большие подозрения.

И вот спустя два года я отправился в Дёбен в магазин скобяных товаров за кормом для своего лобзика. Навстречу мне из-за прилавка воздвигся Эрнсте Коллоше.

— Чего вам угодно? — это он спросил у меня, девятилетнего мальчугана, который вдобавок учился с ним когда-то в одной школе. Чего уж он хотел, то ли запугать меня, то ли просто сам факт, что он намерен стать коммерсантом, напустил между нами облако тумана, и сквозь это облако Эрнсте не увидел, что перед ним стою я в коротких штанишках. Может, в скобяном магазине в задней двери тоже была дыра, сквозь которую шеф мог наблюдать за торговой деятельностью ученика? В ту пору я еще не знал, что на свете есть такие люди, которым всегда чудится, будто за ними следят глаза невидимого шефа. А вот Эрнсте Коллоше шагал с такими людьми в одном строю. Его поступки и помыслы отринули нашу сельскую жизнь с коровами дойными и яловыми, с курами — несушками и клушами, со свиньями раскормленными и тощими. Ученики-стеклодувы, возвращаясь по вечерам после работы к этой жизни, помогали отцам на бедняцких полях и в хозяйственных работах, тогда как Эрнсте Коллоше, даже придя домой, оставался в мире дебета и кредита, в мире закупочных и продажных цен; он и по праздникам не возвращался в наш воскресный мир, мир бабочек и танцевальной музыки. Отец, мать, братья, сестры, вся родня только о том и пеклись, чтобы никакое препятствие не помешало Эрнсте достичь высокого звания комирсанта.

А мне купеческая любезность Эрнсте показалась такой гадкой, что я вышел из магазина, не купив деревянную пластину, и, вернувшись домой, долго слонялся с растерянным видом, покуда дедушка не заметил мое состояние и не убедил меня, что мой лобзик справится и с планками от ящиков из-под маргарина, надо только вставить лезвие покрепче.

Планки от ящиков пользуются на селе большим спросом. Из них можно сколотить небольшой крольчатник или голубятню, можно шкафчик для инструмента и полки в угол. Распоряжается порожними ящиками моя мать. Она уступает их либо даром, либо за два гроша, в зависимости от чувств, которые внушает ей данный покупатель, чувства же в свою очередь зависят от его готовности совершать покупки.

На рождество того года, о котором я все еще продолжаю рассказывать, покупателям говорят так: «Нет, фрау Михаукен, ящиками служить не могу, они нужны нашему Эзау, он хочет выпиливать!»

Вот почему в тот вечер, когда сестра и бабусенька-полторусенька поджидают возвращения матери с дедушкой, я не примыкаю третьим участником к группе любопытных. Я не таращусь в пересыпанную снегом зимнюю тьму, я не вострю уши, как на охоте, чтобы раньше других услышать, как позвякивает постромками наш мерин. Я знай себе пилю — вжик, вжик, вжик! Моя пилка шустро вгрызается в ящик из-под маргарина, не уклоняясь от начерченных линий и стремясь уничтожить их как бы собственноручно. (Да, да, мы говорим в таких случаях собственноручно — последствия речевой ошибки: «„Персоль“ собственноручно отмоет ваше белье».)