Эрвин Штритматтер - Лавка

Язвы на ногах моего дедушки имеют свою историю. Кому охота ее выслушать, тот да выслушает. А у кого такой охоты нет, тот пусть перевернет несколько страниц.

— Токо-токо я бросил пить, а тут другая напасть: дырки в ногах, — рассказывает дедушка. Узлы на ногах у дедушки полопались, когда он работал на суконной фабрике. Он перепробовал не одно средство, но вены так и не захотели до конца закрыться, оставались открытые места, и вокруг каждого — валик из воспаленной кожи, а все это вместе дает мучительную боль. Врач уже и не знал, что ему присоветовать.

— Тут я наладимшись к Майке, к свояченице, стал быть, — продолжает дедушка.

Своих пациентов баба Майка принимала в бывшей комнате для батрачек в доме у Лидолов на выселках. Хотя Майка была хозяйкой дома, она так и осталась жить в комнате для батрачек. Там у нее стояло древнее мягкое кресло, которое она каждую зиму заново обтягивала мешковиной. Дедушка должен был сесть в это кресло, а больные ноги вытянуть и положить на скамеечку. Майка, подняв руку примерно на полметра, с глубокой серьезностью полила свежей колодезной водой из ковшика маленькие ранки на ногах у дедушки.

— Она мене ноги крестила, — поведал дедушка, — покуда в ведре у ней не осталось ни единой капельки. — Ту же процедуру он должен был повторять дома утром и вечером. В успех дедушка не верил. — Уж больно простое было у ей лечение.

Тогда бабка Майка взяла за бока бабусеньку-полторусеньку, свою младшую сестру, и наказала ей с помощью большой выливалки ежеутренне и ежевечерне изображать хрустальный родник, что в конце концов исцелило дедушку.

В благодарность дедушка купил целую связку листового табаку, измельчил его охотничьим ножом, уложил в свой старый кисет и отправил Майке по почте:

— Пущай дымит, что твой паровоз.

С этой поры дедушка начал туго забинтовывать ноги от щиколотки до колена и не позволял себе ни шагу ступить без этих белых повязок, и обмотанье стало священной церемонией, а для нас, детей, — увлекательнейшим зрелищем. Бинт начинался петлей, в которую дедушка совал ступню, а потом уж начинал обматывать, плотно и неумолимо.

Фогты имения и управляющие, которые никак не могли забыть годы военной службы, осматривая поля, щеголяли обычно в серых гамашах. Нам очень хотелось, чтобы дедушка намотал свои обмотки поверх штанин и расхаживал будто в серых гамашах.

Дедушкино обмотанье занимало весьма значительное место в его беседах с бабусенькой-полторусенькой. Помимо совета пить горький чай из исландского мха, дедушка давал теперь людям, к которым был расположен, совет носить повязки на ногах, особенно докучал он этим советом моей матери, но мать отказывалась ему следовать, потому что и без того по утрам вставала с великой неохотой. «Дак еще и бинты мотать ни свет, ни заря! Нет и нет!» Дедушка стращал ее властью времени и судьбы.

— Поглядим, чего ты запоешь, когда и у тебя вены лопнут.

Но мать все равно не желала примкнуть к секте обмотчиков, и дедушка, не ставший пророком в своем отечестве, печально уходил к себе наверх. Каждый вечер, ложась в постель, дедушка тщательно сматывал свои бинты и клал на стул возле постели.

— Утресь ноги всего тоньше, — пояснял он, — и коли-ежели сразу их замотать, они так и останутся цельный день тонкие и вены никуда не полезут.

Хотя дедушка имел множество таких повязок, по субботам неизменно раздавался клич:

— Эй, старуха, простирни-ка мое обмотанье!

— Господи, прям извел он меня со своём обмотаньем, — вздыхала замученная бабусенька.

Непременной приметой каждого воскресенья стало па-де-де, исполняемое очередной парой дедушкиного обмотанья на веревке под навесом; на легком ветерке бинты сплетались и снова расходились, а когда ветра не было, двигались только их петли, рассказывая разные истории, я же сидел на комоде и внимательно слушал.

Навряд ли дедушка мог за три дня, проведенных у бравых цюллихских уланов, усвоить о верховой езде все то, чему он научил меня, здесь, видимо, тоже сыграла свою роль школа, пройденная у лесничего в Блунове. Во всяком случае, дедушка объяснил мне, что такое легкая рысь, и как сжимать шенкелями тело лошади, и как в такт привставать над седлом, чтобы упреждать толчки, то есть облегчаться. Галоп вправо и соответственно галоп влево дедушке остался неизвестен:

— Как лошадь пойдет галопом, ты уж сам задницей подлаживайся, — говорит дедушка. Он не знает также, как по правилам взнуздать лошадь, для него главное, чтобы я без натуги держался на лошади и чтоб не падал, и я считаю для себя делом чести не падать. И я пролезаю под брюхом у лошади, которую мы вывели на продажу, и я хватаю ее хвост и тяну на себя, а под конец дую ей в ноздри, после чего дедушка заявляет покупателю: