В его взгляде, где теперь отсутствовало всякое выражение, невозможно было обнаружить ни малейшего воспоминания о нескольких часах, которые мы провели вместе, расположившись рядом на лежаках. Приказав мне сесть напротив, он принялся указательным пальцем чертить замысловатые узоры на песке и тут же стирал их ребром ладони. Он повторил эту процедуру с десяток раз и замер, смежив веки.
Снова открыв глаза, он попросил меня пересесть ближе. Затем поднял правую руку, приложил к моему лбу жесткую ладонь и что-то коротко пробормотал.
— Упритесь головой в его ладонь, — перевел Хамиду, похоже полностью поглощенный происходящим перед ним.
Я уперся лбом в ладонь господина Фофана. То ли мне показалось, то ли таково обыкновенное свойство человеческого тела, но я уверен, что ощутил исходящее от руки этого человека тепло. Так бывает в детстве, когда врач, прежде чем выписать рецепт, ощупывает вашу спину и желёзки.
Принуждая меня еще сильнее упереться в его сухую и жесткую ладонь, он положил другую руку мне на затылок и сдавил голову. Прошла целая минута, и тиски вокруг моего черепа ослабли. Только его правая рука по-прежнему закрывала мне лицо. Четыре или пять раз он провел ею сверху вниз, словно гладил. Его пальцы отвратительно воняли табаком, что мешало мне полностью забыться. Потом он повторил движение в противоположном направлении, проводя рукой от подбородка к затылку.
Показывая, что развеивает нечто вредоносное, якобы парящее над моей головой, он каждый раз завершал свои манипуляции каким-то театральным движением, точно престидижитатор. Закончив, он вновь издал нечленораздельное бурчание.
— Ну вот и все, — перевел Хамиду после минутного колебания.
— Как это «все»? — спросил я. — Что — все?
— Не знаю, — выкрутился Хамиду, смущенно пожав плечами, — это он говорит, что все, а не я.
Вновь воздержавшись от всякого комментария, я спросил, сколько должен господину Фофана за его процедуру.
— Ничего, — заверил меня Хамиду. — Лучше, когда будете уезжать, оставьте какую-нибудь мелочь детишкам, им будет приятно.
Я поднялся, поблагодарил господина Фофана, и мы с Хамиду вышли из хижины. Гроза закончилась, и снова над холмами заблистали звезды.
— Завтра будет хорошая погода, — предсказал Хамиду, вновь обретший свое благодушие.
Я опять улегся в постель, чтобы поскорее провалиться в глубокий сон, который едва потревожило одно сновидение: я, как некогда моя мать нас с Анной, учил Клемана как нужно на прощание махать рукой тем, кого любишь: долго-долго, пока человек полностью не исчезнет из виду.
За утренней кашей Хамиду сообщил мне, что ему придется остаться в селении еще на несколько дней. И что я, если желаю, тоже могу воспользоваться гостеприимством господина Фофана. Если нет, то в одиннадцать утра мимо кафешки проходит микроавтобус до Уаги. Мне надо будет просто приобрести билет у водителя. Парень с мопедом предупрежден.
Я долго благодарил Хамиду за его самоотверженность, настаивая, чтобы он совершил насилие над своей природной деликатностью и принял деньги, которые я протягивал ему как можно более незаметно. Я также передал ему монетки для детей господина Фофана, к сожалению отбывшего ранним утром на сбор своих целебных трав.
Затем я отправился во двор попрощаться с каждой женщиной в отдельности, и ради такого случая они на несколько мгновений оставили свои песты.
Попрощавшись со всеми, я уселся позади парня на мопед. Лишь когда хижины совсем исчезли из виду, я перестал махать им рукой и повернулся, чтобы рассмотреть пейзаж, бегущий по обе стороны от мопеда. Пять километров езды по проселку показали, что сеанс господина Фофана не многое изменил и что мысли о Клемане остаются для меня серьезным, по-прежнему непреодолимым испытанием.
Было почти одиннадцать, когда парень доставил меня к кафешке. В благодарность за услугу я вручил ему банкноту в пять тысяч франков, и мне пришлось почти силой заставить его уехать. Из опасений, что микроавтобус опоздает или вообще не придет, он хотел дожидаться его вместе со мной. И, если понадобится, вновь отвезти меня в селение. Чтобы не докучать мне, парень сделал вид, что уехал, но я заметил, что он остановился метрах в двухстах, слез с мопеда и уселся в тени акации. Я отвернулся и стал вглядываться в расстилавшуюся передо мной дорогу. С той и другой стороны на сотни метров прямая линия абсолютно пустынного асфальта исчезала за плавящимся от жары горизонтом, так что границу неба и земли почти невозможно было различить.
Читать дальше