Джоди Пиколт - Чужое сердце

Он встал и подошел к полке, на которой стояла моя детская фотография.

– Я знаю, что Шэй не иудей, но, возможно, именно в этом кроется его желание умереть и отдать свое сердце. Teshuvah всегда подразумевает прикосновение к божественному, к тому, что превосходит границы нашего тела. – Он взглянул на меня. – Вот, к слову, и ответ на твой вопрос о фотографии. Ты изменилась внешне, но не внутренне. Твое ядро осталось в неприкосновенности. И эта часть тебя была и в шестимесячном ребенке… И не только. Она такая же, как во мне, твоей матери, Шэе Борне и всех прочих людях. Эта часть соединяет нас с Богом, и на этом уровне мы все одинаковы.

Я покачала головой.

– Спасибо, конечно, но лучше мне не стало. Папа, я хочу его спасти – а он этого не хочет.

– Возмещение ущерба – это первый шаг к teshuvah, – сказал отец. – Судя по всему, Шэй воспринял это слишком буквально: отняв жизнь, он теперь словно бы должен этой матери одного ребенка.

– Тождества не получается, – возразила я. – Тогда он должен бы воскресить Элизабет Нилон.

Отец кивнул.

– Раввины спорят об этом со времен Холокоста: вправе ли семья погибшего прощать убийцу? Прощения нужно просить у жертв, а они уже обратились в прах.

Я потерла виски.

– Очень все сложно…

– Тогда задай вопрос самой себе.

– Да я даже ответить не могу, не то что задать вопрос.

– Тогда, – сказал отец, – стоит спросить у Шэя.

Я изумленно заморгала. Проще простого. Я не видела своего клиента после той первой встречи в тюрьме – все переговоры о реституционном правосудии проходили по телефону. Возможно, мне просто нужно узнать, отчего Шэй Борн настолько уверен в своей правоте, и тогда я тоже смогу принять верное решение.

Я обняла отца.

– Спасибо, папа.

– Я ничего не делал.

– Но все же собеседник из тебя гораздо лучший, чем из Оливера.

– Только ему не говори, – попросил он. – А то этот кролик будет царапать меня с удвоенной силой.

Я направилась к выходу.

– Я тебе позже перезвоню. Кстати, мама опять на меня злится.

В переговорную, залитую резким флуоресцентным светом, ввели Шэя Борна. Освободившись от наручников, он сел напротив меня, и я наконец смогла рассмотреть его руки. Они оказались меньше моих.

– Как дела? – спросил он.

– Нормально. А у вас?

– Нет, я имел в виду, как мой иск? Насчет сердца.

– Ну, сейчас мы ждем вашей встречи с Джун Нилон. – Я замялась. – Шэй, мне нужно задать вам один вопрос. Как вашему адвокату. – Я подождала, пока наши взгляды пересекутся. – Вы действительно уверены, что искупить свою вину сможете исключительно смертью?

– Я просто хочу отдать свое сердце…

– Это я поняла. Но для этого вас сначала казнят, и вы дали свое согласие на казнь.

Он слабо улыбнулся.

– А я думал, мой голос ничего не решает.

– Мне кажется, вы знаете, о чем я говорю. Ваше дело поможет представить смертную казнь в новом свете, но вы сами станете жертвенным агнцем.

Он резко вскинул голову.

– За кого вы меня принимаете?

Я не вполне поняла, что он хочет услышать.

– Вы тоже верите в это? В то, во что верит Люсиус и все остальные? Будто бы я творю чудеса?

– Я верю только в то, что видела своими глазами, – твердо заявила я.

– Большинство людей верит в то, что им говорят.

И он был прав. Наверное, поэтому-то я и сорвалась в кабинете отца: даже будучи убежденной атеисткой, я порой боялась, что Бог не защитит нас. Поэтому-то, наверное, даже в такой просвещенной стране, как США, людей приговаривали к смерти: страшно было подумать, какая справедливость – или, чего уж там, несправедливость – восторжествует, если мы откажемся от этой практики. Факты даровали нам утешение – главное было не спрашивать, откуда берутся эти факты.

Пыталась ли я понять, кем стал Шэй Борн лично для меня? Возможно. Я, конечно же, не верила, что он сын Божий, но раз уж это привлекало к нему внимание СМИ, я одобряла такую линию поведения.

– Шэй, если Джун простит вас во время завтрашней встречи, вам, возможно, не придется отдавать свое сердце. Возможно, вам станет лучше, когда вы примиритесь, и тогда мы попросим ее поговорить с губернатором от вашего лица. Не исключено, что меру пресечения изменят на пожизненное заключение…

– Если вы это сделаете, – прервал меня Шэй, – я покончу с собой.

У меня отвисла челюсть.

– Но почему?

– Потому что я больше не могу здесь находиться.

Сначала я подумала, что он имеет в виду тюрьму, но заметив, как цепко он обхватил себя руками, поняла: ему надоело заточение в собственном теле. Тогда я вспомнила отцовские слова, вспомнила о teshuvah. Помогу ли я Шэю, позволив умереть так, как ему хочется?