Антон Уткин - Дорога в снегопад

С тех пор, как вырос Гоша, дни свои Кира проводила довольно бесцельно: главным образом занималась в клубе и копалась в социальных сетях Интернета. Стараясь не отстать от моды, она завела было дневник в Живом Журнале, но как-то никто особенно не читал ее посты, в которых она старалась сочетать бытописательство с легкой метафизикой, и отчеты о поездках в Австрию. Журнальных френдов не прибавлялось, а писать себе на память ей казалось странным и уместней в обычном блокноте, и когда какой-то тролль-весельчак четырежды написал ей в каменты «Покажи сиськи», Кира оставила это дело. Как-то раз она даже решила покончить со своей ролью домохозяйки и даже подумывала заняться журналистикой, но от этой сомнительной работы ее вовремя отговорила Катя Ренникова, закончившая наконец после двух бурных академов факультет журналистики.

Их связывали прочные, но довольно сложные отношения. Катя немного завидовала Кириному положению — положению, которого Катя не могла добиться даже самым упорным трудом, а могла к нему только приблизиться; Кира же, в свою очередь, восхищалась Катиной социализацией, и ее жизнь, полная каких-то событий, в действительности мелких и по большей части никчемных, представлялась ей чем-то чрезвычайно интересным и наполненным смыслом. Но после поучительной истории с Денисом Марушевым Кира взглянула на все иными глазами и поразилась, как в последние месяцы быстро стала сворачиваться ее жизнь.

Когда все это случилось с Гошей, ее голову все чаще стала занимать мысль, что жизнь действительно одна и что где-то когда-то в этой единственной своей жизни она допустила досадную ошибку, последствия которой теперь обнаруживают себя столь неумолимо. Не сам факт ошибки страшил ее, а неуверенность, возможно ли ее исправить, или время для этого безнадежно упущено. Ее страшило и уязвляло, что она, мать, как ей казалось, целиком посвятившая себя воспитанию сына, открылось, не имеет ни влияния на него, ни авторитета в его глазах.

Так она досиделась до сумерек. На аллеях коттеджного поселка зажглись фонари и показали глянец асфальтовых дорожек, но в доме Кира свет не включала. Ей было жалко себя, и она полагала, что этому чувству приличествует благородная темнота.

К мыслям о Гоше примешалось беспокойство относительно тех тревожных новостей, касающихся Трегубского, которые великодушно сообщила ей Стильный Ленок. Раздражение на Митю заставляло Киру то и дело откладывать этот чрезвычайно серьезный для них обоих разговор, да и доходили слухи, что у Трегубского все в полном порядке, но именно сегодня она твердо намеревалась поговорить об этом с Митей. Ей наконец захотелось и в самом деле стать Герой, делящей с мужем не только ложе, но и ответственность за миропорядок, сделать так, чтоб он не только почувствовал это, но и осознал. Она хотела, чтобы он понял, что именно она блюдет семью, хранит очаг и благополучие, а не те пластиковые девушки, к которым он питал такую недостойную привязанность. Но, как это уже бывало не раз в их совместной жизни, в ответственные ее мгновения Мити не оказывалось рядом.

И вот теперь, когда Митя пропадал на очередной какой-то чрезвычайно важной встрече, которая, как уж заведено, должна была закончиться не иначе как заполночь, а точнее, под утро, Кира на какое-то неуловимое мгновение не то чтобы согласилась с сыном, а просто подумала, зачем и кому нужна эта встреча и куда, собственно, ведут ее результаты, — и даже не в масштабах мирового замысла, а в скромных масштабах их маленьких земных жизней. Половина жизни, наполненная Гошей и Митей, прошла, а что делать с оставшейся, было непонятно.

Как это все убого, подумала вдруг она, эти чахлые елочки, эта прилизанная природа, изнасилованная тупой фантазией ландшафтного архитектора. И ей показалось, что так будет теперь всегда: жизнь ее отныне будет обреченно тянуться, как время в этом промозглом ненастном пространстве, и дождь будет идти и идти, взбивая лужи, вот так: кап-кап, шлеп-шлеп. Сквозь рябое от капель стекло она уставила глаза в красные пятна соседских окон, и неподвижный ее взгляд в какой-то неуловимый миг поплыл, очертания предметов потеряли четкость, и в том, чтобы видеть их такими как можно дольше, была какая-то сладкая неизъяснимая отрада другого мира, иного бытия, где не было ни печали, ни воздыхания, но вот фокус вернулся, и почти сразу всем своим существом она встрепенулась, и мощным толчком откуда-то изнутри ее вышла протестующая, жадная мысль: «Нет, нет: жить, жить! Любить!»