Анне Рагде - Раки-отшельники

— Возможно.

— Но половина этого дома — сто двадцать квадратных метров. Разве этого недостаточно для мужчины? Любого мужчины?

— Не для любого.

— Да, ты права. Не для Гюннара, например, — согласилась мать и перестала плакать. Вместо этого она пристально посмотрела красными от слез глазами на Турюнн. — Значит, не хочешь?

— Мне кажется, нам обеим не стоит…

— Мы же мать и дочь? Что здесь плохого?

— Гюннар хочет продать дом. И мне кажется, ты все это затеяла, чтобы как-то…

И тут зазвонил мобильник. «Хороший, плохой, злой».

— Я выйду на лестницу, — сказала она и выбежала наружу.

— Да уж понятно, кто звонит! — крикнула Сисси ей в спину. — Сомневаюсь, чтобы ты так же лихо кидалась к телефону, когда звоню я!

Они договаривались, что она приедет в девяти. «Может быть, он хочет, чтобы я чего-нибудь купила по дороге», — успела она подумать прежде чем ответить на звонок.

— Привет! — весело сказала она. — Ты так по мне соскучился?

Он не ответил на эти слова, сказал только, что встретиться не получится, обстоятельства мешают, и голос у него был обеспокоенный и какой-то странный.

— Что мешает встретиться? Мне что, не приезжать? Мне ничего не мешает, кроме истеричной матери, — ответила она, сохраняя веселый тон.

У него гости, и все как-то сумбурно, ей лучше не приезжать.

— Что за гости?

По телефону сложно объяснять.

— Я могу приехать позже. Когда гости уедут. Это даже удобнее, тогда я успею постирать вещи и все такое.

Нет. Лучше увидеться завтра.

— Окей. Тебе не будет одиноко под одеялом? — сказала она, засмеялась и вдруг удивилась, откуда у нее взялись на это силы.

Он сказал, что позвонит, и повесил трубку.

Она глубоко вздохнула и заскользила взглядом по крышам окрестных вилл, блестящими хлопьями повалил снег. Она почувствовала, как у нее перехватывает дыхание, и вовсе не от начинающегося плача, от чего-то другого. Может быть, от страха.

В гостиной на диване сидела мама с рюмкой коньяка.

— Хочешь выпить, дружок?

— Я за рулем, ты же знаешь.

— Поезжай домой на такси. Я оплачу. Или, может, ты в другое место собралась?

— Может, и в другое.

Она сходила на кухню за минералкой.

Когда она вернулась, мать уже опустошила одну большую рюмку и наливала следующую.

— Ты что, хочешь напиться? Ты же куда-то собиралась? И потом, очень нелепо вальсировать тут в одних колготках.

— Пока ты говорила со своим любовником, я отказалась от встречи, — ответила мать и опустилась на темно-зеленый бархатный диван с персиково-черными подушками. Казалось, она выпала из пространства, худая, морщинистая, бледная. Колени под колготками напоминали маленькие сморщенные обезьяньи мордочки. Она начала стучать этими коленями друг о друга, снова и снова, спрятав руки между ног, и отвернулась, будто обиженный ребенок.

— Зачем, мама? У тебя милейшие подруги, а ты не хочешь с ними общаться?

— Я хочу общаться с дочерью, а вот она, очевидно, этого не хочет! — ответила Сисси и посмотрела Турюнн прямо в глаза.

— Я ведь заскочила на секунду! Или нет? — спросила она. — Ты так изменилась, раньше ты такой не была. Всегда очень независимая, все улаживала, и никогда у тебя не было времени, если я вас с Гюннаром куда-то звала.

— Вот именно! Нас с Гюннаром. А теперь осталась я одна, а это не так интересно.

— Мама…

— Ты часто с ним встречаешься? — спросила мать и посмотрела на Турюнн.

— С Гюннаром? Нет, совсем не встречаюсь…

— Ее зовут Мария. Я тут немного разузнала. У нее большой дом, в котором они живут. Ты там была?

— Нет!

— Не верю. А если бы Гюннар предложил тебе половину дома, спорю, что ты бы не сомневалась ни секунды.

— Пожалуй, я пойду. Если ты собираешься тут напиваться и вести себя по-свински. Раньше ты целый час могла с одной рюмкой коньяка просидеть.

— Тогда я сидела вместе с Гюннаром и коньяком.

— Я всегда считала тебя сильной женщиной, мама. А теперь ты просто… развалина какая-то.

— А кто виноват? Можно спросить?

— Я не вижу прямой вины Гюннара в том, что ты погрязла в жалости к самой себе.

— Так кто же меня пожалеет, если не я сама? Ты меня жалеешь? Гюннар меня жалеет?

— Мама… Я не понимаю. Ты что, хочешь, чтобы тебя жалели? Ты этого хочешь? Тебе не кажется, что это как-то… нездорово?

— Немного сочувствия еще никому не мешало.

— У тебя этого сочувствия — лопатой можно грести! Я тебе вот что скажу, если ты и с подругами так себя ведешь, ты их потеряешь! Всех, одну за другой. Хуже нытиков ничего не бывает. Никто не хочет общаться с нытиками!