Стефани Цвейг - Нигде в Африке

Я рассказал о ней одному бывшему банкиру из Берлина (теперь он считает мешки с кофе на ферме), сказал, что она до сих пор в Зорау. Тот полагает, что незамужние женщины из Европы очень даже по душе здешним иммиграционным властям. Их с удовольствием берут няньками в богатые английские фермерские семьи. Если бы у меня были 100 фунтов для взноса за вас, я бы совсем по-другому говорил с тобой об эмиграции. Но это и так подарок судьбы, что я могу забрать к себе Йеттель и дочку.

Может быть, тебе стоило бы связаться с адвокатом Каммером из Леобшютца. Он был до самого конца глубоко порядочен по отношению ко мне. Когда меня уволили, он пообещал получить за меня гонорар, который должен был еще поступить. Он бы тебе наверняка помог, если бы ты объяснил, что отель-то у тебя все еще есть, а вот денег — нет. В Леобшютце ведь знают, каково приходилось немцам в Польше все эти годы.

Только здесь, оставшись наедине со своими мыслями, я наконец-то осознал, как мало заботился о Лизель. Она, с ее сердечностью и склонностью к самопожертвованию, да еще потеряв мать, заслуживала лучшего брата, чем я. А ты — лучшего сына, который вовремя отблагодарил бы тебя за все, что ты для него сделал.

Прошу, отец, не нужно ничего сюда присылать. Продукты я беру с фермы, прожить можно, и надеюсь получить однажды должность достаточно хорошо оплачиваемую, чтобы можно было послать Регину в школу (здесь это стоит огромных денег, и обязательного школьного образования у них нет). А вот если пришлешь семена роз, то я буду очень рад. Тогда на этом проклятом Богом клочке земли цвели бы те же цветы, что и перед домом моего отца. Может, Лизель пришлет мне еще рецепт квашеной капусты. Я слышал, что капуста здесь неплохо растет.

Обнимаю вас,

ваш Вальтер.

Ронгай, 27 февраля 1938 года

Моя дорогая Йеттель!

Сегодня пришло твое письмо от 17 января. Его мне переслали из Найроби. Чудо, что оно вообще дошло. Ты даже не представляешь, как сложно здесь преодолеть даже небольшие расстояния. От нас до соседней фермы пятьдесят пять километров, и Вальтер Зюскинд добирается до меня по плохим, местами утопающим в грязи дорогам по три часа. И несмотря на это, он пока каждую неделю приезжает сюда, чтобы отпраздновать со мной Шаббат. Он вырос в благочестивой семье. Везунчик — шеф предоставил ему в пользование автомобиль. А мой, мистер Моррисон, к сожалению, полагает, что со времен странствований по пустыне все сыны Израиля хорошие ходоки. Я еще ни разу не выбирался никуда с фермы с тех пор, как Зюскинд меня сюда привез.

Лошадей здесь, к несчастью, нет. Единственный на этой ферме осел столько раз меня сбрасывал, что я весь в синяках. Зюскинд, когда меня увидел, захохотал как сумасшедший и поведал, что на африканских ослах нельзя ездить верхом. Они не такие глупые, как их собратья на немецких курортах. Когда ты сюда приедешь, тебе придется привыкнуть, что дождь идет прямо в спальне. Здесь просто подставляют ведро и радуются, что есть вода. Она тут большая ценность. На прошлой неделе везде были пожары. Я ужасно разволновался. На счастье, Зюскинд как раз был у нас и просветил меня насчет пожаров в буше. Здесь это обычное дело.

Я рад, что большая часть твоего письма уже не актуальна. Ты уже должна была узнать, что вам недолго оставаться в Бреслау. При мысли, что вы обе скоро приедете, сердце мое бешено колотится, как когда-то в мае, когда мы с тобой мечтали о счастливом будущем. А сегодня мы оба знаем, что важно только одно — вырваться оттуда.

Непременно продолжай брать уроки английского, не важно, что учитель тебе не нравится. А испанский бросай прямо сейчас. Он ведь был нужен только на тот случай, если бы мы получили визы для въезда в Монтевидео. Чтобы общаться с местными, надо учить суахили. Тут Господь Бог над нами сжалился. Суахили — очень простой язык. Я не мог и слова сказать, когда только приехал в Ронгай, а теперь уже вполне сносно могу общаться с Овуором. Ему очень нравится, когда я показываю на предметы, а он может называть мне их на суахили. Меня он называет «бвана». Так здесь обращаются к белым мужчинам. Тебя будут звать «мемсахиб» (это обращение только для белых женщин), а Регину — «тото». Это значит «дитя».

Может, я к следующему письму еще лучше выучу суахили и сумею объяснить Овуору, что не ем суп после пудинга. А пудинг, между прочим, он готовит великолепно. Поедая его в первый раз, я громко чавкал. Он в ответ — тоже и с тех пор каждый день готовит один и тот же пудинг. Он вообще-то много смешного делает, но я не привык смеяться в одиночку. А уж ночью, когда никуда не деться от воспоминаний, и вообще не до смеха.