Артур Япин - Сон льва

Именно потому, что фрески великих мастеров сейчас почти стерлись, мы восхищаемся ими больше, чем заказчик, увидевший их впервые. В воображении мы раскрашиваем исчезающие линии по-своему и благодаря этому прикасаемся к сущности рисунка.

Каждое утро, просыпаясь рядом с ней, я млею. И сегодня не меньше, чем пятьдесят лет назад. Я чувствую ее тепло. Я касаюсь ее и молюсь, чтобы в свой смертный час мне позволили почувствовать то же самое. И умираю. Теряю сознание. Я погружаюсь во Вселенную своей любви, где перестаю существовать. Я поворачиваюсь и вижу ее: изящная стрижка, огромные клоунские глаза над одеялом. Мне хочется заплакать от удовольствия, вопить не своим голосом, схватить ее, трясти, вытащить из кровати и прыгать вместе с ней по спальне. У меня нет слов. Я целую ее курносый нос, и она, не просыпаясь, морщит его, словно я щекочу в нем травинкой.

Я вижу ее маленькой девочкой. Маленькая девочка стоит на кладбище монахинь-урсулинок в Болонье перед колумбарием. На высокой мраморной стене не указаны имена, только даты, по блестящему куску мрамора на каждый год ее жизни. Десять рядов в ширину, десять — в высоту. Я приношу ей лестницу, чтобы она могла добраться до любого возраста. В каждой нише, которую она открывает, стоит по урне, на каждой урне — медная табличка с датой. Когда она снимает крышку с одной из урн, оттуда облаком взлетает прах. В этом пепле она видит саму себя такой, какой она выглядела в тот год. Один за другим выхватывает она годы из ниш и рассыпает вокруг себя. Ясно видно, что ни в одном возрасте она не была ни прекрасней, ни безобразней, чем в другом. Потому что это всегда она — Джельсомина, моя чаровница, моя красавица. Последние ниши еще пусты. В стене видны лишь большие углубления, не закрытые камнем. Мы вползаем на четвереньках в одно из них. Глубоко в темной нише я прижимаюсь к ней и слышу, как что-то шуршит у нее в кармане куртки. Ага, она взяла с собой ромовые бабы. Мы засовываем их друг другу в рот и высасываем ром из бисквита. Так, прижавшись друг к другу, сидим и ждем.

Так сидеть могут все, но я отказываюсь верить в то, что два человека когда-либо были или будут столь близки друг другу, как мы с ней. Джельсомина всегда со мной, даже тогда, когда я в объятиях другой. И как такое может быть? Я существую в ней, а она — во мне.

Странно, что постоянно растущая любовь может начать саднить, точно рана. Может быть, оттого, что одновременно с ее ростом ты видишь, как растворяются линии. Поэтому ты спешишь объяснить своей возлюбленной, как велика твоя любовь. Можно каждый день говорить ей, как ты ее любишь, но все кажется мало, словно это ноющая боль, но что болит — неизвестно. В конце концов у тебя появляется потребность кричать о своей любви, ибо ее невозможно выразить словами и запечатлеть в фильмах.

И все же именно это и попросила меня сделать Джельсомина. Сначала я подумал, что она, как все актрисы, хочет выклянчить у меня главную роль в следующем фильме, но потом понял, что ей нужно доказательство: картина, в которой будет запечатлена наша любовь, раз и навсегда. Когда-то я выразил так свое первое чувство нежности к ней, а в следующей ленте — свое желание. Оба фильма были моей идеей. Но недавно Джельсомина попросила у меня еще раз дать подтверждение моей любви к ней. И я не смог отказаться. Если я не способен сказать жестокую правду женщине, состарившейся вместе со мной, то могу ли я что-то сказать миру?

И как раз в тот момент, когда я начал возводить последний монумент в честь Джельсомины, в мой офис в Чинечитте вошла Гала. Сначала я подумал лишь о том, что смогу ее использовать как безымянный и произвольный элемент моей оды Джельсомине, подобно тому, как Басби Беркли [146] Басби Беркли (29.11.1895-14.03.1976) — известный американский режиссер-хореограф и актер. выстраивал из своих девушек геометрические рисунки, создавая живой калейдоскоп. Как Бернини, посадивший у подножья фонтана нимфу, которая восхищенно смотрит на возвышающегося над ней Нептуна, так искал я формы для превознесения Джельсомины. Если я и думал задействовать Галу, то только как одну из многочисленных красок, чтобы оттенить Джельсомину. Почему я не предвидел, что она так меня ослепит? Я знаю, что со временем памятник развалится и единственным обломком, который выудят из Тибра, будет эта нимфа; ее потом поместят в музей и будут любоваться как шедевром. В конце концов, по любому фрагменту зритель может представить себе целое.

И правда, вот на стене в моем офисе висит ее фото, той приснившейся мне девушки с чересчур большой головой, как у персонажа из мультика. Я снимаю ее портрет вместе с другими остатками преисполненного надежд прекрасного цветника.