Артур Япин - Сон льва

Как бы грубо он ни вылизывал и не присасывался к ее вагине, его растроганность не исчезает, а наоборот, растет. Когда он разгибает спину, глаза у него такие же мокрые, как и все лицо. Зильберстранд вытирает и целует его, теперь уже не страстно, а нежно. С благодарностью. Прижимается губами к его глазам, словно хочет выпить его слезы.

И в эту секунду он освобождается от нее. Встает и начинает ходить между столами и пальмами в горшках — злой, нерешительный, голый. Пытается вспомнить, как они договаривались об оплате. Ведь был же какой-то уговор, более или менее, хотя точно не сформулированный? Если он хочет добиться своего, то должен научиться конкретности. Но чем больше он оттягивает момент расплаты, тем меньше ему хочется о ней заговаривать.

Зильберстранд влезает в платье и берет одежду Максима в охапку.

Он стоит перед стеклянной стеной и не оборачивается, пока она надевает ему рубашку, прижимает его к себе и растирает ему бока, словно согревая. Он протирает запотевшее стекло, чтобы посмотреть на стихию за окном. Ритмично мигает маяк, а под фонарями на набережной не видно ничего, кроме бушующего шторма.

— Ты отведешь меня в постель? — спрашивает она.

— Я же должен рано или поздно уйти, — Максим забирает у нее свою одежду и начинает одеваться.

— Среди ночи? Ты шутишь? Как ты собираешься возвращаться?

— Возьму такси.

— У тебя нет денег.

— Но ведь скоро будут.

Зильберстранд пожимает плечами.

— Как бы то ни было, пока мы пойдем в мой номер. Я считаю, ты должен поспать часик-другой, а потом повторим все снова, da capo. [143] Сначала (итал.).

Максим с преувеличенной сосредоточенностью застегивает пряжку ремня.

— Ты же хочешь этого, мой сладкий мальчик?

Зильберстранд гладит его пах.

— Еще разок, можно поспокойнее.

— Еще раз? — говорит он, изо всех сил стараясь не видеть, как гордо и как изящно она его обольщает.

Хорошо.

Затем он набирает дыхания и произносит свой текст как можно суровее:

— Но тогда и счетчик будет включен во второй раз.

Певица все еще смеется, но постепенно радость в ее глазах гаснет. Она думает, что неправильно его поняла, качает головой, чтобы прогнать неясную ей мысль, но именно в ту секунду, когда она хочет попросить своего юного любовника повторить его слова, правда обрушивается на нее всей тяжестью.

— Ты хочешь, чтобы я тебе заплатила! — говорит она тихо, потому что ей больно.

Максим чувствует то же самое.

Мы бедны, — объясняет он. — Это на лекарства.

— Я должна платить тебе? — говорит Зильберстранд, словно ей кажется, что все должно быть наоборот.

— Вы видели, как Гале плохо. Если бы не необходимость, мне бы такое никогда не пришло в голову.

— О боже мой! — говорит певица.

Она стоит неподвижно, но ее взгляд выражает испуг и блуждает где-то далеко, словно оттуда надвигается ужасная опасность.

— Боже милостивый, вот до чего мы дожили!

Несколько секунд она стоит как в параличе, пораженная правдой.

— В смысле, говорит Максим, поправляя себя, испуганный силой ее чувств, — конечно, мне бы хотелось с вами, вместе… и, конечно, бесплатно… кто бы не захотел с такой женщиной, как вы? Но из-за безденежья. Я подумал… вы ведь сами сказали: «Я хорошо вознагражу тебя».

Она стоит совершенно прямо, пока роется в сумочке. Держит голову гордо, хотя видно, как тяжело ей это дается. Она находит несколько банкнот и швыряет их ему под ноги. Потом резко сгибается, словно получив пинок в живот, и опускается на пол, медленно и рывками, как на кинопленке, соскочившей с бобины. Так, уйдя в себя, она сидит, почти скрытая вздымающимся шелком красного платья, медленно оседающим на мраморный пол, трепещущим, как и она сама. Максим падает перед ней на колени, хочет обнять ее, чтобы утешить, молить о прощении, но она выглядит такой хрупкой, что он боится, что от его прикосновений она рассыплется. Она медленно поднимает лицо. Оно искажено горем. Она выглядит вдруг такой старой и такой брошенной, что Максим отходит на несколько шагов назад. Он сломал эту женщину. Подобно раненому зверю, она запрокидывает голову и широко открывает рот, словно волк перед тем, как завыть. Она хочет закричать, изо всех сил, но у нее не получается, из горла не вылетает ни звука. Максим, приготовившийся заткнуть уши, потому что ожидал голоса, перекрывающего мощностью симфонический оркестр, в ужасе опускает руки. Мышцы ее шеи напряжены, гортань вибрирует, на висках набухают вены, но — ни звука.