Артур Япин - Сон льва

«Не может быть, что я принадлежу к этой группе, — думает он, — наверное, из-за плохого освещения они видят во мне одного из них, но я не собираюсь отставать…» И с некой гордостью захлопывает книгу и приподнимает свою солдатскую юбку.

Молодые люди проводят так день за днем долгие часы под жаркими софитами. Свежий воздух редко попадает за занавес, который ограждает импровизированный уголок для статистов. Они стоят отдельно от всех, за переносной декорацией, изображающей один из соборов Форума, так что их не видят ни хор, ни солисты. В итальянской опере эти миры веками существуют раздельно, здесь действует более строгая иерархия, чем за стенами Ватикана. Может быть, поэтому однажды, посередине второй недели репетиций, Максим вздрагивает от свежего ветра, внезапно коснувшегося их полуодетых тел. Он рассеянно оборачивается и смотрит прямо в лицо Лилианы Зильберстранд.

— Ах, вот где они вас прячут! — говорит меццо-сопрано. — Я уже начала думать, что все вы мне приснились.

Зильберстранд — шведская придворная певица и, по слухам, закадычная подруга шведской королевы. Это объясняет ее стиль. Она стоит, подбоченившись, высокая и стройная. Свет, проходя сквозь занавес, который она придерживает одной рукой, создает вокруг нее краснокоричневый ореол.

— Но нет, мужчины здесь — настоящие.

Она вдыхает запах их пота и наслаждается с закрытыми глазами.

Зильберстранд поет партию Сесто, роль, изначально написанную для кастрата. Ее принадлежность к мужчинам пока выражается лишь в серебряной кирасе, застегнутой поверх костюма, в остальном такого же, как у всех статистов. Но у нее серьезные планы по собственному преображению.

— Давай, покажи мне: как ходят мужчины? Как вам удается не вилять бедрами? Я хочу играть убедительно, поэтому — прочь стеснение, сделай из меня солдата, одного из вас. Где парень держит руки и почему всегда сидит, широко расставив ноги? Я правильно предполагаю?

Сопрано не оказала бы большего впечатления на них, даже одев бикини. Одна половина юношей в шоке, потому что никогда не видела оперную певицу, желающую играть, как актриса, другая — оттого что женщина хочет стать похожей на них. Как бы то ни было, за несколько секунд группа рассыпается, и каждый остается сам по себе. Зильберстранд наслаждается их вниманием.

— Как мужчина пьет, я уже все знаю, — говорит она и достает бутылку.

Зубами вытаскивает пробку и выплевывает ее в угол. Подносит бутылку ко рту и пьет. При этом сохраняя, как и при любых обстоятельствах, ту же грацию, как на банкете по случаю Нобелевской премии. Вытирает рот тыльной стороной ладони.

— О Dei, che smania и questa, — лихо поет она, — che tumulto nel cor! [135] О боги, что за тревога, что за смятенье в сердце! (итал.)

Зильберстранд ставит ногу на табурет и по-приятельски обнимает Максима.

— Предводитель должен быть со своими людьми, — подумала я.

В утро премьеры «Милосердия» Гала достает из сумочки последнюю противоэпилептическую таблетку. Она настолько искрошилась, что не осталось и половины дозировки. Кроме того, уже истек срок годности, но у Галы нет выбора. Сегодня вечером она смотрит спектакль, зажмурившись. Римский Форум, возведенный по проекту Сангалло из блестящего мрамора, купается в свете, делая больно ее глазам. Пока Максим на сцене, Гала изо всех сил старается на него смотреть, но у нее начинает ужасно болеть голова. Контуры Максима расплываются. Она едва видит, как Максим протягивает руку переодетой в мужчину певице и уводит ее вверх по лестнице Капитолия — две сияющие фигуры, постепенно исчезающие за ее слепым пятном. Гала вздыхает с облегчением и закрывает глаза.

— Е chi tradisci? II piii grande, il piu giusto, il piii clemente! [136] И кого предаешь? Самого великого, самого справедливого, самого милосердного! (итал.)

Гала в темноте слушает певицу.

Две женщины встречаются друг с другом после представления в лимузине, в котором Сангалло везет их и всех статистов в Остию.

Шторм, волны накатывают на набережную, разбиваясь о террасу прибрежной гостиницы. Соленые капли стекают по окнам оранжереи, примыкающей к ресторану, в ней тепло и влажно. В центре застекленного помещения стоит огромный торс из белого мрамора. Конденсированная влага блестит на каменной коже, как пот. Это фрагмент гигантского Гермеса, который в древности возвышался над молом. Теперь мускулистое тело без рук и ног стоит среди пальм и орхидей. У подножия фигуры накрыт стол для прибывшей компании. Сангалло выбирает себе место. Молодые люди рассаживаются вокруг него.