Айрис Мердок - Книга и братство

Дункан взял у нее письмо и положил на пол. Он получил его утром. Конечно, он предполагал, что Джин предпримет такой шаг, но уверен не был. Он понял, что не в состоянии ни идти на работу, ни сидеть целый день дома и обдумывать новую ситуацию. Он повторял себе, как бывало прежде: он должен выжить, не дать тем двоим убить себя. Но сейчас фигура Краймонда, которая постоянно стояла перед его глазами и, вызывая в нем ярость, тем самым не давала ощутить окончательность потери, отошла в сторону: он видел только Джин, ушедшую Джин, его дорогую Джин, хладнокровно и бесповоротно порывающую всяческую узаконенную связь с ним. В то же время, казалось, слабое дуновение тепла, которое ничего не знало о смерти любви, донеслось от нее, пробуждая слабые чистые ожидания и воспоминания: как она бежала ему навстречу, когда он возвращался домой по вечерам, обнимала его за талию и потом они рассказывали друг другу, как провели день. Они были счастливы. Он все пытался «набраться мужества», «признать это наконец», понять, что случившееся — «правда». Сейчас, когда все надежды рухнули, он видел, как все-таки сильны они были. Предстоит отвечать на письмо адвоката, писать кошмарное заявление об отсутствии претензий, соглашаться на отвратительные условия, и все, чтобы помочь Джин больше никогда не видеть его, не думать о нем. Он сделает это ради нее, а потом покончит с собой, сказал он себе. О Краймонде он перестал думать. Факт непоправимой потери, вставший теперь перед ним, как черная скала, отправил Краймонда в небытие, как скоро отправит туда и Дункана.

Дункан пожал руку Тамар в Ночь Гая Фокса из чувства благодарности и желания успокоить ее относительно разбитого чайника. Прикосновение ее теплой ладони к его холодной руке (она тоже была без перчаток, но держала руки в карманах) неожиданно взволновало его и напомнило о том, как они сидели на диване и смотрели друг на друга после катастрофы с чайником. Он написал ей, пригласив прийти снова, поскольку решился спросить, виделась ли она с Джин. А еще потому, что она была безобидной и он мог выносить ее сочувствие, и потому, что это было стимулом навести порядок в квартире. После получения письма от адвоката он забыл о Тамар и вспомнил о ней только перед самым ее приходом.

Тамар, еще не отойдя от внезапного воспоминания о сне, пыталась сосредоточиться на том, что прочитала в письме.

— Вы думаете, она действительно имеет в виду это, что это произойдет? Возможно…

— Да, — ответил Дункан, — будет развод. Тамар, я не владею собой, не владею, я опасен, не мучай меня.

— Если б вы только знали, как я хочу помочь вам, я бы сделала все, что угодно, если б только могла, чтобы у вас все было хорошо…

— Тебе не под силу. Чтобы все было хорошо, надо чтобы Джин вернулась, как она возвращалась однажды, а этого не случится никогда, никогда, никогда… это конец.

— Не конец, вы будете жить дальше, люди любят вас…

— Это фикция, — сказал Дункан, отхлебывая еще виски. Тамар пригубила свой второй бокал шерри. — Мне многое теперь открылось в этом беспощадном свете. Сомневаюсь, что Джин вообще любила меня по-настоящему. Несомненно одно, никого теперь нет рядом. О, конечно, масса людей проявляет любопытство, некоторые — сочувствие, но никто не любит меня. Не издевайся надо мной, повторяя подобные избитые фразы.

— Не говорите так, это неправда! Человеческая любовь, пусть она и не поможет вам, но она есть. Вы говорите, что их нет рядом с вами. Хорошо, но я-то здесь, я рядом и я люблю вас!

— Не надо, Тамар, пожалуйста…

— Я люблю вас!

Произнося эти слова, Тамар повернулась к нему, протянула руки и, обняв его толстую бычью шею, сомкнула под густой прохладной темной гривой волос. Застигнутый врасплох, Дункан обнял ее за плечи, Тамар встала на колени, потянулась к нему и неожиданно для себя оказалась у него на коленях, по-прежнему обнимая за шею. Они замерли, тяжело дыша. Тамар не меняла своего неудобного положения, уткнувшись головой в грубый твид воротника его пиджака. Затем что-то в этой их позе шокировало обоих, может, подспудное ощущение ее как ребенка и его как отца; она отскочила назад, как испуганный зверек, и забилась в дальний угол дивана, глядя оттуда на Дункана: щеки пылают, одна рука прижата к бешено бьющемуся сердцу. Потом сказала:

— Простите, пожалуйста. Просто я почувствовала… я люблю вас, и другие тоже, это и хотела сказать.

— Тамар, иди сюда, сядь ближе, — позвал Дункан, снимая очки.

Повелительная нотка, прозвучавшая в его голосе, была чем-то новым для нее, и Тамар почувствовала эту новизну и поняла ее смысл, хотя лишь поздней задумалась над с виду обычной последовательностью их движений, умышленных, как в странной игре. Она приподнялась на коленях, передвинулась к нему и села рядом, подобрав под себя ноги, как прежде, и положив руку на тонкую щиколотку. Повернула голову к его плечу, другую руку пропустила у него за спиной и уперлась в диван. Он обнял ее, нежно усадил поудобней, взяв в свою ее неловко вытянутую руку и поддерживая Тамар в этой позе: поджавшую ноги, лицом касающуюся его волос и горячей шеи. Мгновение они сидели так, чувствуя, как колотятся в унисон их сердца. Потом, закрыв глаза, они нашли губы друг друга и дважды осторожно поцеловались. Дункан отодвинул ее к дальнему валику дивана, сам поднял ноги на диван, так что они, снова неудобно, теперь полулежали лицом друг к другу.