Дело закрыто за отсутствием состава преступления. Тем не менее процесс успевает привлечь внимание демонов общественного участия. Гриффит попадает в газеты. Даёт интервью Опре Уинфри и Филу Донахью. Гриффита узнают на улицах. Ему пожимают руку. Побивают камнями. Он нанимает секретаршу, чтобы сжигать непрочитанную почту. Менеджер популярной сети книжных магазинов предлагает ему контракт на пять перспективных авторов. Если бизнес пойдёт хорошо, компания берёт на себя турне по стране и раздачу автографов в крупных магазинах. Литературный агент известного монстра-постмодерниста умоляет о встрече: монстр готов официально объявить Гриффита автором всех написанных им книг, ибо смерть книги, несомненно возвещает (а в некотором роде и всегда возвещала) не что иное как смерть речи и новое изменение в истории письма, в истории как письме, в письме как истории письма и смерти как истории смерти письма (и далее в тот же бубен)…
Совершенно ошалевший от всего этого Гриффит скорым ночным поездом убывает на озёра, оставив секретаршу на растерзание стервятникам, и там, в глухомани, собирается втихую переждать шквал массовой истерии. В небольшом одноэтажном городке он находит лавку, торгующую вчерашними газетами и подержанными книгами, среди которых попадаются настоящие раритеты. Хозяин совершенно не интересуется товаром и — чудо из чудес — не смотрит телевизор. Неузнанный, Гриффит живёт припеваючи.
Погожим июньским деньком, после одного из самых успешных отделений обложки за всю историю книгопечатания, в поле зрения Гриффита появляется вежливый мальчик лет девяти отроду: простите, сэр, разве это не Уильям Блейк?
Всклокоченный, потный, тяжело дышащий Гриффит раздумчиво перелистывает новорожденную книжицу: нет-нет, это просто стиши… стишочки…
Стишата?… — осторожно включается мальчик. Глазёнки возбуждённо поблёскивают за круглыми стёклами. Гриффит кивает в ответ.
Короткое замыкание: улыбка взаимного узнавания.
— Я — хлеб и вино, — напоминает ему Иисус, обитатель Центрального Парка, мессия.
— Тоже мне — новости, — отвечает Гриффит, разгрызая сухарик и тут же прикладываясь к горлышку «Seven Stars». — Давай, что ли, сменим пластинку… «Я — борода и гармонь», например… или «Я — зонтик и швейная машинка»…
— Покайся! — перебивает его Иисус, простирая длань — как пращур его, Мойсей с ветхозаветной гравюры Доре. Глаза полыхают: Покайся, Гриффит. Покайся!
Гриффит с сомнением смотрит на Иисуса. Тот ласково кивает и потихоньку приближается, собираясь наложить руки на Гриффита (с тем, чтобы отпустить ему грехи — прошлые и будущие). В принципе Гриффит не против.
— Ладно, — говорит он, — я, пожалуй, покаюсь.
— Кайся.
— Каюсь.
Гриффит не знает, как каются. Ему кажется, что, произнося слово «каюсь», он кается.
— Покайся! — просит его Иисус.
— Ну каюсь я, каюсь…
— Ладно, — внезапно остывает Иисус. — Ты точно каешься?…
— Я что, неясно выразился?
— Отпускаю тебе прегрешения.
— Спасибо.
— Не меня ты должен благодарить, но Отца моего.
— Ладно…
Иисус присаживается на лавочку, огонёк в глазах тухнет. Протягивает руку, и Гриффит передаёт ему бутылку.
— Это я, — сообщает Иисус, взглядом указывая на плещущий за стеклом напиток буроватого оттенка.
— Сухарик дать? — спрашивает Гриффит. Тот кивает, и Гриффит достаёт из кармана сухарик, чтобы Сыну Человеческому было чем закусить.
Это произошло на калифорнийском пляже, в полдень, в самый разгар сезона.
Гриффит входил в воду, чёрт выходил из неё. Они разминулись буквально нос к носу. Эй! — крикнул (или шепнул) Гриффит, обернувшись. Что? — осклабился чёрт, будто на людном пляже чертям — самое место, будто это не он — чёрт — вышел только что из воды, в разгар сезона, в Калифорнии, где черти в купальных трусах — явление исключительное, означающее глубокий кризис калифорнийского жанра, а — наоборот — Гриффит появился откуда ни возьмись в каком-нибудь глухом закоулке Ада, чьи обитатели давным-давно позабыли, чем пахнет человечина. Что? — переспросил чёрт, нагло уставившись на Гриффита и продолжая (нагло) ухмыляться.
Считанные мгновения они смотрели друг на друга в упор: Гриффит первым отвёл взгляд, хмуро покачал головой и пошёл в море, оставив за спиной гибнущую Калифорнию.
ДОКТОР: А ну-ка, что тут у нас?… А ну-ка… Ах, какая красавица… прелесть, прелесть. Это что же у нас такое?
Читать дальше