Агония Иванова - Проощание с детством

У школьного крыльца его нагнал Коля, вид у него был какой-то потерянный.

— Смотрите-ка, кто к нам пожаловал, — не очень-то радостно хмыкнул парень. Кеша поморщился, потому что его всегда раздражал этот человек, хотя они и общались достаточно хорошо.

— Я пропустил что-то интересное? — спросил Кеша, поправляя очки, как обычно сваливавшиеся с носа из-за разболтанности душек. Перед тем, как дернуть тяжелую железную дверь, он опасливо обернулся на Ларису, которая о чем-то весело болтала с Орловой, направляясь к школе.

— Ни-че-го, — по слогам произнес Коля и нахмурился.

Кеша уже было начал забывать запах сырости, витавший в школе, родной, знакомый… Из детства… На мгновение ему вспомнилось, как когда-то очень давно его сюда в первый раз привела мама за руку. Он был маленьким мальчиком, и они перебрались сюда из другого района, ему предстояло привыкнуть к новой школе, новому классу, новой жизни, новому, после смерти отца, миру. Они остались вдвоем — такие одинокие, разбитые, слабые и только тетя поддерживала их, помогала, потому и обменяла квартиру поближе к себе. Те годы как-то незаметно стерлись из памяти Кеши, он никогда не возвращался к ним, не пытался оживить в памяти и теперь вдруг внезапно они нахлынули, поглотили. Ему снова было семь лет и он впервые шел по этому темному коридору, поднимался по этим лестницам…

— Так как ты думаешь… Правильно ли я поступила, правильно? — Ларисе до дрожи хотелось услышать ответ, но Даша отчего-то молчала. Они сидели на лавочке, напротив школьного крыльца и в ее пальцах дымилась сигарета из Кешиной пачки, которую она забрала у него. Ей хотелось согреться и успокоиться, нужно было как-то остудить разгоряченную душу.

Почему ей так плохо? Этот вопрос Даше задать было, к сожалению, нельзя.

Даша пожевала свои губы, отчего они сначала побелели, а потом стали кровожадно-алыми, словно она пригубила чьей-то крови.

— Зря ты куришь, — изрекла она с отсутствующим видом.

— Я многое делаю зря, — грустно заметила Лариса и почувствовала новую волну нахлынувшей тоски и тупого бесполезного отчаяния. Пепел сыпался ей на пальто, оставляя на черной ткани белесые, как талый снег, следы. Руки все равно отчаянно мерзли, а идти в школу ей не хотелось. Там Кеша. Ее Кеша. Любимый, замечательный Кеша. Только отчего-то видеть его было тошно, думать о нем — еще хуже.

— Даш… ну скажи, — взмолилась Лариса.

— Ты давно его любила, — издалека начала Даша, хмурясь от дыма, летевшего ей в лицо, — теперь ты должна быть счастлива.

— Но я причинила боль людям, которые любят меня, — возразила Лариса и голос ее дрогнул.

— Иногда это необходимо, — железным тоном выдала Даша. Лариса подивилась жесткости, которая вдруг открылась в этой обычно мягкой и безвольной девушке. Все в ней сейчас напряглось, черты стали острыми, резкими, глаза — холодными и отчужденными. Эту ли Дашу Орлову она знала с первого класса? Или просто никогда не замечала в ней эти черты, теперь выбравшиеся на свободу из-под гнета других, раньше главенствовавших. Все они, некогда дети, некогда смеявшиеся над жизнью, над своей болью девчонки вдруг стали иными людьми. Зачастую эти люди были куда хуже своих предшественников. По крайней мере она, Лариса, раньше никогда бы не позволила себе поступить так, как поступила и уж тем более считать себя правой.

— Ты плохо сделала, что сказала ему, что любишь, — после некоторой паузы продолжала ее подруга, спокойным и уверенным голосом.

— А у меня был выход?

— Был.

— Ты сама предупреждала меня, что такие как он, используют таких как я! — воскликнула Лариса и из глаз брызнули слезы. Она скомкала потухшую сигарету. Даша тяжело вздохнула и обняла ее, потрепала по волосам.

— Иногда выходит так, что, такие как ты, используют таких, как он.

Лариса молчала и уже не плакала. Ей стало спокойнее в объятиях Даши, но теперь она думала о том, что это что-то не то, должно быть как-то иначе. Ей невольно вспоминались объятия Валентина, его тепло, забота и нежность. Ей вспомнилось, как он успокаивал ее в день инсульта Анастасии Вячеславовны, и стало совсем невыносимо.

Она всегда упрямо видела в нем своего отца. Того скота, который посмел позабавиться с ее матерью и вернуться домой, к любимой жене и любимым детям, о которых он рассказал только на вокзале, прощаясь с ней. Бабушка часто вспоминала, как мать порезала вены, вернувшись домой, как ей пришлось звать мужа соседки, чтобы он сломал дверь ванной, где заперлась дочь. Какой ужас и какая боль обрушились на их головы! Матери было семнадцать лет. Она была такой же хрупкой девочкой с распахнутой душой.