Рохинтон Мистри - Дела семейные

Вышли на улицу.

— Теперь ты понял, что я говорил тебе про этих актеров? Слишком псевдо все это для меня. Слишком все интеллектуально, реальную жизнь не видят. Цитата из Станиславского, цитата из Страсберга, отчуждение по Брехту: ни о чем другом говорить не могут.

Йезад, так и не пришедший в себя от истории с повешенными влюбленными, спросил, написал ли Вилас ответ на письмо из деревни. Нет, покачал головой тот, клиент был в полном шоке.

— Я деньги пытался ему вернуть, которые он мне заплатил вперед за чтение. Какая может быть плата за такие вести? Он отказался, сказал, что не желает экономить на смерти брата, задаром слушать известие о ней. Собрался ехать в деревню мстить за брата. Несчастный. Ну как ему объяснить, что жизнь — это не кино с Амитабхом Баччаном в главной роли! Что справедливость — это мираж!

— И что ты ему посоветовал?

— Написать семье, разделить с ними горе и гнев. Что еще? — Вилас вздохнул: — Одно дело — прочитать о такой трагедии в газетах, но, представляешь, приходит к тебе человек с письмом, ни он не знает, что в письме, ни я, а это весть об убийстве его младшего брата…

— И ты как доктор, узнавший, что его больной обречен.

— Хуже. Доктор, по крайней мере, может подготовить больного и его близких. А когда мне вручают письмо, я понятия не имею, что сейчас прочту. Глаза видят слова, губы произносят их — и я ничего не могу сделать, кроме как продолжить чтение.

— Ты тоже мог бы остановиться, сказать что-то типа: плохие вести, мужайся. Предупредить его, как доктора делают.

— Большая разница, Йезад. Доктор при этом не нарушает клятву Гиппократа. На самом деле, доброта и сострадание — это его врачебный долг. А если бы я попытался смягчить удар, подготовить к нему слушающего, это было бы предательством, злоупотреблением его доверием.

— Да брось ты! Доброта — предательство?

В тоне Виласа появилась запальчивость:

— Когда мне вручают письмо, это священный акт доверия. Я беру на себя обязательство прочитать елова так, как они были бы прочитаны его собственными глазами, будь он грамотен. И это нерушимый договор между нами: ни одно слово не может быть добавлено, выпущено или искажено.

— Слишком серьезно ты к этому относишься. В худшем случае это чуточка лжи во спасение.

— Есть вещи, к которым только серьезно и можно относиться! — Вилас повысил голос: наверное, со стороны могло показаться, будто эти двое ссорятся на ходу. — Маленькая белая ложь во спасение не менее пагубна, чем большая черная ложь. А смешавшись, они дают великую серость двусмысленности, общество оказывается в море аморальности, расцветают коррупция, все гниет, все приходит в упадок. Вот в такое время мы и живем. Все распадается, потому что никого не волнуют частности и ни к чему не стоит относиться серьезно.

Вилас почувствовал, что завелся сверх меры.

— Извини, Йезад, ты, наверное, думаешь, что я свихнулся на этих письмах. У тебя своих проблем хватает и без чужих семейных трагедий.

— Нормально, мои проблемы кажутся мелкими по сравнению.

— Ну, это сейчас! Вечером придешь домой, увидишь, как мучается тесть, как бьется твоя жена, начнешь думать, чего недодаешь детям, и бремя твое опять сделается тяжким. Горести мира не утешат тебя.

— Ну, спасибо, поднял ты мне настроение.

— Будешь еще в «Кубышку» играть?

Йезад нахмурился и пожал плечами:

— Не хотелось бы. Если на работе прибавят денег, не понадобится ходить к этой вещунье.

— Терпение, мой друг. Терпение внутри тебя, рупии мимо тебя. А ты мимо рупий. Смешно?

— До чрезвычайности. Внутри ли, снаружи ли — умные люди должны уметь заработать деньги, когда нужда прижимает.

— Не годишься ты на это. В жульнической-то культуре!

— Это почему?

— Потому, что так воспитан, потому, что веришь в порядочность и честную игру.

— Ты прямо как Капур с его белибердой насчет честности парсов.

— Это не белиберда. Мифы творят реальность. Штука в том, что были времена, когда жизнь в соответствии с определенными мифами сослужила отличную службу вашей общине. — А при нынешнем состоянии общества те же самые мифы могут сделать многих парсов неудачниками. Даже англичане знали, когда держаться в рамках мифа «это не крикет, старина», в смысле: не спортивно ведешь себя, — а когда ударить ниже пояса.

Оба рассмеялись, но Вилас все не унимался:

— Ясное дело, теперь им придется расстаться с «крикетом», поскольку крикет уже давно не крикет, а грязный бизнес с букмекерами, взятками и договорными матчами, которые разбивают сердца нам, крикетолюбивым жителям субконтинента.