Рохинтон Мистри - Дела семейные

А мальчики начали составлять список вкусных вещей, которые им бы хотелось найти в корзине, проплывающей мимо окна: круглые, сдобные маффины с маслом, овсянка, копченая селедка, ячменные коржики, пироги с печенкой, мясо в горшочке, яблоки в тесте. Отец заметил, что если бы они разок попробовали безвкусную иностранную пищу, о которой знают из книг этой балды Блайтон, так поняли бы, какие потрясающие блюда готовит их мать: и кари с рисом, и кхичри-саас, и плов с тыквой, и дхансак. Эх, нашлась бы индийская Блайтон и увлекла бы детей индийской реальностью!

Тут по радио объявили: время золотых хитов минувших лет… Зазвучал голос Энгельберта Хампердинка; Йезад и мальчики подхватили припев: «Только три словечка — я тебя люблю!» Роксана, улыбаясь, позволила дослушать песню, после чего отправила сыновей собираться в школу.

…Но то было вчера. Как все сразу изменилось, думала она, наливая себе чай и ставя чайник обратно на плиту. Попозже, часам к шести, она вскипятит воду, чтобы Йезад мог выпить чаю сразу как вернется. Вечерняя чашка чая совсем не походила на утреннюю. По вечерам она видела на лице мужа следы, оставленные очередным трудовым днем. К Роксаниной любви примешивалась обида за мужа, когда он рассказывал о капризах клиентов, которые считают, что могут безнаказанно хамить ему, потому что в их руках большие деньги, и в то же время обязательно закидывают удочку насчет отката при закупках крупных партий спортивного инвентаря для своих школ, или колледжей, или корпораций. А он вынужден, скрывая отвращение, тактично давать им понять, что владелец магазина, мистер Капур, против таких вещей…

Все еще раздраженный и расстроенный, садился он пить чай. Иногда пил прямо из чашки, чаще из блюдечка, всматриваясь в него, как в непроницаемую глубь, скрывающую необходимые ему ответы. Она боялась обронить словечко — он мог вынести только тишину. И на свой лад понимала, каково быть на его месте, надрываться ради семьи, которую он так любит. Но оставалось ей только одно — ждать, когда наступит ночь и сон снова возродит его. Чтобы наутро он был опять полон оптимизма.

Она смотрела, как он возвращается к беличьему колесу, заранее зная, чем это кончится к вечеру, зная, что он тоже знает, но не сдается. И тогда муж виделся ей сильным и смелым, как Рустам или Сохраб, эпическим героем, чьи повседневные подвиги заслуживают быть воспетыми в его собственной «Шахнаме», в «Йезаднаме», и благодарила за него судьбу, Бога, фортуну — кто бы там ни заведовал делами мира…

Ее страшила мысль о том, как папино появление скажется на их утренних часах. Любой ценой должна она сохранить для Йезада их ритм. Она исполнилась решимости не допустить, чтобы хоть на волосок изменился утренний распорядок, который приносит ему столько радости.

Роксана допивала вторую чашку, когда Джехангир и Нариман проснулись, разбуженные звонком Мурада. Она открыла сыну дверь, потрепала по плечу, не рискуя задерживать его в объятиях. Он зашвырнул под стол школьную сумку, прошел в большую комнату.

— Привет, дедушка, — сказал Мурад, будто увидеть деда на диване — дело совершенно нормальное.

— Ты не хочешь узнать, почему дедушка у нас?

Мурад выслушал рассказ матери, подумал и принял решение:

— Раз дедушка гостит у нас, так я буду спать на балконе, а Джехангир пусть спит на топчане.

— На балконе спать буду я, — объявил брат.

— Что такое? — спросил Нариман. — Оба хотите удрать из комнаты? Неужели от меня так плохо пахнет?

Братья возмутились — ничего подобного! Просто спать на балконе гораздо интереснее, можно смотреть на звезды и на облака.

— Решим, когда папа придет, — подвела итог Роксана.

Распаковав судно и утку, она тщательно обследовала их и понесла мыть. У людей разные представления о чистоте, подумала она, снова закипая яростью против Джала и Куми.

— Что за штуки? — заинтересовался Джехангир, когда мать вернулась и задвинула их под диван.

— Они нужны дедушке.

— Зачем?

— Вон то — бутылка для пи-пи, — показал Мурад, — а это — для другого.

Джехангир недоверчиво взглянул на мать.

— Правда, мам. Зачем они?

— Мурад же сказал. Дедушка не может сам ходить в туалет.

Джехангир скорчил рожу — фу! — скорее для проформы, чем от подлинного отвращения.

В шесть тридцать у двери послышались шаги Йезада, и мальчики наперегонки бросились открывать.

— Папа, можно я сделаю навес и буду спать на балконе? — завопил Джехангир, даже не дав Мураду толком открыть дверь.