Рохинтон Мистри - Дела семейные

В общем и целом, она радовалась его религиозному пылу, соглашаясь, что вся цепь событий, начиная с дедушкиной травмы и кончая убийством мистера Капура, была предназначена Богом для того, чтобы возвратить отца к вере.

Однако отец, задетый язвительной ремаркой Мурада, обратился к ней — совсем как ребенок, которого шлепнули без предупреждения. А когда она видит отца в таком состоянии, то начинает вести себя как наседка. Мама сделала попытку прогнать Мурада в душ.

Но Мурад завелся:

— Но я не понимаю, а где кончается священная территория?

— Я уже говорил тебе: у дивана.

— Но, отец, это приблизительная оценка. Так ты достигаешь лишь относительной чистоты. Я предлагаю произвести замер и нарисовать на полу линию, чтобы все мы знали где проходит граница.

Отец снова воззвал к маме:

— Наша вера-предмет насмешек для твоего сына!

— А вдруг границу у дивана нарушит нечистая муха, москит или таракан? Как ты проверишь, принимали они душ или нет? Может, поместить твою горку под колпак?

— Хватит! — Отец оттащил Мурада к противоположной стене гостиной. — Я тебе ноги переломаю, если ты без омовения подойдешь туда!

— Начинается истерика, — засмеялся Мурад, и мне так захотелось, чтобы он замолчал.

— Иди в душ, — негромко сказала мама.

Мурад вышел из гостиной. Он и сейчас слушается маму, когда она переходит на тот тон, который в детстве предупреждал нас, что мы вот-вот нарушим предел допустимого.

Отец стал жаловаться на боль в груди и попросил лекарство от стенокардии. Он сердился на себя за то, что в гневе схватил за руку этого шайтана и в результате еще и осквернился. Теперь ему тоже придется принимать душ.

…Отец вышел из ванной и сейчас совершает кусти около горки. У него всегда значительное выражение лица, когда он молится. Кончает завязывать узлы и садится с молитвенником в деревянное кресло, которым больше никому не разрешается пользоваться, перед электрическим афарганом. Он сидит, будто изнемогая под тяжестью некоего тайного бремени. Хмурится, его лицо искажено страданием. Он не просто закрывает глаза, он зажмуривает их, щеки поднимаются, брови идут вниз, стараясь выдавить то, что его неотступно преследует. Его чтение из Авесты напоминает опровержение доказательств, протест. Он в яростной схватке.

Видя отца таким, я вспоминаю, каким он был раньше — веселым, общительным. Теперь он редко улыбается и никогда не смеется. И никогда не насвистывает, не подпевает песням по радио. Последний раз я слышал его пение, когда он пел для дедушки, в ночь перед его смертью. У нас редко включается радио — только когда отца нет дома. Когда он дома, он или молится, или читает и говорит, что музыка отвлекает его.

Мама наблюдает за ним из коридора, удовлетворенно улыбаясь, потому что все пришло в норму после ссоры из-за стрижки. Она довольна, что видит мужа за молитвой, она с готовностью приспосабливает свою жизнь к его требованиям. Домашнее хозяйство, часы прихода и ухода прислуги — все вращается вокруг отцовских молитв.

Но по временам я замечаю, как она ломает руки, как мечется в тревоге, видя нескончаемость этих молитв. Должно быть, это минуты ее сомнений. Я уверен, что ей хочется, чтобы отец не доходил до крайностей, она даже иногда говорит об этом вслух при мне:

— Если бы Дада Ормузд помог мне понять! Почему молитвы и религия должны приводить к таким ссорам между отцом и сыном? В этом ли воля Его?

Я видел, как мама подходит к отцу, когда он сидит в одиночестве, глядя в окно или делая вид, что читает, и кладет руку на его плечо. Я слышал, как мама нежно спрашивает отца:

— Что с тобой, Йездаа? Тебя что-то беспокоит?

Он всегда дает один и тот же ответ:

— Ничего, Рокси, со мной все хорошо.

Он гладит ее руку на своем плече, целует ее.

Она гладит его волосы.

— Ты счастлив, Йездаа?

Он улыбается грустной меланхолической улыбкой.

— Счастлив, насколько может быть счастливым солдат Дада Ормузда, сражающийся против Аримана.

Туманный ответ с привкусом духовности — его способ уйти от серьезного разговора. Но мама никогда не сумеет заставить себя попросить, чтобы он меньше молился. Для нее это святотатство. Поэтому она возлагает вину за его крайности, за его новые воззрения и образ жизни на новых друзей, которых он завел себе в обществах, куда вступил.

Лига ортодоксальных парсов и Ассоциация зороастрийского образования собираются раз в неделю. Он возвращается с заседаний и подробно рассказывает нам о повестке дня, о принятых мерах, о разосланных петициях, требованиях судебных запретов и кампаниях, проводимых против фильмов или публикаций, которые наносят обиду парсам. И все это дает Мураду пищу для ехидства.