Рохинтон Мистри - Дела семейные

— Molto sostenuto, — сказал он, и оркестр приготовился.

Это был мой шанс — пока опять не заиграли. Я побежал к сцене, наткнулся на стул, он упал. Люди на сцене вздрогнули, дирижер спросил:

— Да? В чем дело?

И тут тетя Дейзи, которая вместе со всеми всматривалась в темный зал, встала и подошла в краю сцены.

— Джехангир? Это ты?

— Да, тетя, — тихо ответил я.

— Подойди поближе. Ты что, плачешь?

Я сам не знал, что плачу. Наверное, слезы потекли, когда я ждал в темноте. Я быстро вытер глаза. Она присела на корточки, приблизив лицо к моему: я был тогда совсем маленький, это теперь я выше ее ростом. Она взяла скрипку и смычок в левую руку, а правой схватила меня за плечо. Мне было приятно ощущать ее руку, мне сделалось легче от ее сильных пальцев.

— Что случилось, Джехангир? Родители знают, что ты здесь?

Я покачал головой и сказал ей, зачем отправился в «Приятную виллу». Когда я пересказывал, что говорил доктор Тарапоре, ее лицо сделалось печальным.

— Честно говоря, я забыла про обещание.

Я повернулся, чтобы уйти.

— Подожди, я рада, что ты пришел. Дай мне одну минутку.

Она поговорила с дирижером, потом исчезла в глубине сцены и вернулась со скрипкой в футляре. Я думал, не собирается ли она спрыгнуть со сцены, — сцена высокая, а она на высоких каблуках. Но она прошла в угол, где оказались ступеньки, которых я не заметил. Она спустилась в зал и помахала дирижеру:

— До завтра!

Шагала она очень быстро, мне пришлось бежать трусцой, чтобы не отстать. Она остановила такси, а поскольку мне деньги дали только на автобус, я предупредил ее. Она улыбнулась, сказала, что у нее есть с собой деньги, и велела шоферу ехать в «Приятную виллу».

— Но, тетя Дейзи, мы там больше не живем!

Я решил, что она впопыхах забыла про это.

— Знаю. Но мне нужно переодеться.

Я потихоньку осмотрел ее наряд: светло-коричневые брюки и бледно-желтая блуза с длинными рукавами, которые она подвернула до локтей. Я испугался, что мы задержимся, нужно ведь скорее ехать к дедушке, и сказал, что она очень красиво одета, не нужно переодеваться.

— Спасибо. Но мне надо одеться соответственно.

Она попросила таксиста подождать, и мы пошли к ней. Я сидел в большой комнате, а она скрылась в другой. В комнате было полно нот, целых три пюпитра разной высоты и еще две скрипки. В комнате было неприбрано, но я здесь успокоился.

Через несколько минут я услышал стук ее каблуков. Тик-ток, будто очень громко тикают часы. Я повернулся навстречу ей — я никогда не забуду, как она была одета. Длинная черная юбка, очень красивая, и черная блуза с длинными рукавами, сшитая из ткани, в которой что-то мерцало, как звездочки. И черные туфли. На шее у нее была нитка жемчуга.

Я узнал этот наряд — она так одевалась на важные концерты Бомбейского симфонического оркестра, а я смотрел с балкона, когда она выходила со скрипкой в футляре и садилась в такси. И всегда думал, что она великолепна, как журнальная картинка.

А теперь она так оделась ради дедушки. Она была самая потрясающая леди, которую я видел в жизни. У меня стоял комок в горле. Мы сели в такси, и она велела водителю побыстрей ехать в «Шато фелисити».

Дверь резко отворилась. Отец выглядел не на шутку встревоженным.

— Ты где был? Заставил нас волноваться в такое время!

Но тут отец заметил тетю Дейзи. Ее ослепительный туалет произвел впечатление.

— Прошу вас, входите. И извините нас. Он что, вытащил вас с важного выступления?

— Но это и есть мое важное выступление, — ответила она. — Вы проводите меня?

Мы пошли в дедушкину комнату, где все собрались. Мама сидела у дедушкиной постели, держа его за руку. Рука почти не дрожала. Дядя Джал и Мурад стояли позади маминого стула. Махеш ерзал на своей табуретке в углу, маясь оттого, что ничего не должен делать с больным.

Мама оглянулась и, увидев тетю Дейзи, стала, так же как папа, извиняться за мою настырность.

— Что вы, я же дала слово, — вот и все, что она сказала.

— О, Дейзи! Бедный папа, не думаю, что он даже видит вас.

— Не имеет значения.

Она отошла в сторонку, тихонько настраивая скрипку. Я видел, что дядя Джал смотрит на нее, хочет подойти, но стесняется.

Она подошла к изножью больнично-белой кровати, блистая своим черным туалетом. Я помню, как торжественно она поклонилась дедушке, прежде чем начать. Махеш смотрел на нее во все глаза; у него наверняка никогда еще не было пациента, которому играла бы на скрипке роскошно одетая дама. Папа шепнул мне на ухо, что это «Серенада» Шуберта. Я знал эту вещь — тетя Дейзи много раз играла ее дедушке. Она закрыла глаза. Я же держал свои широко открытыми, я хотел видеть и слышать все вокруг.