Рохинтон Мистри - Дела семейные

И тут отца взорвало.

— Могу ли я узнать, что здесь происходит? Матери плохо, я привожу ее домой и обнаруживаю, что перед нами запертая дверь! Моего собственного дома! А мать еле на ногах держится!

— Прости, но я не думал, что вы так скоро вернетесь.

От отца пахло спиртным, от Соли тоже.

— Это не оправдание! — загремел отец. — И в чем причина…

И тут его взгляд упал на Люси, сидевшую в гостиной.

— Ах вот она, причина!

— Да, — тихо ответил Нариман. — Мне пришлось накинуть цепочку, ты не уважаешь мою личную жизнь.

— Бесстыжий! Для сына противоестественно скрывать личную жизнь от родителей, если только он не затевает бесстыдство! — Он драматическим жестом указал на Люси, отвернувшуюся к окну.

— Ш-ш-ш, Марзи, бедная Джеру только задремала, не буди ее, — вмешался Соли, — ей сейчас нужна тишина и покой. Мы все это обсудим позже, когда она придет в себя.

— Позже? — ярился отец. — Уже и так поздно! Мой сынок превратил мой дом в бордель, куда он позволяет себе таскать своих шлюх! Вот она, безнравственность, которая губит всю общину парсов!

Нариман пересек комнату и, взяв Люси за руку, повел к двери. Они не стали ждать лифта — отец мог и на площадку выскочить со своими оскорблениями.

Только спустившись на два этажа ниже, Нариман почувствовал себя в безопасности. На лестничной клетке стояла тишина.

— Я виноват, Люси. И стыжусь поведения отца.

— Ты ни в чем не виноват. — Люси старалась держаться, хотя голос ее дрожал. — Нам просто не везет.

Они обменялись улыбками и долгим поцелуем. Нариман усадил ее в такси и возвратился в дом.

Уйти к себе он не мог — отец пошел бы за ним. Поэтому он стоял в гостиной, дожидаясь паузы в словесном потоке. Она наступила.

— Я могу сказать только одно. Когда ты обзываешь шлюхой девушку, которую я люблю, а наш дом борделем, потому что я пригласил ее к нам, ты позоришь себя как отца. И это приводит меня в отчаяние.

— Нари, Нари, — останавливал его Соли, — так с отцом не разговаривают!

— Мой сын никогда не относился ко мне с уважением, которое следует оказывать отцу. Вот тебе доказательство, Соли, ты слышишь, что он говорит.

Взаимные обвинения и горькие упреки не кончались, Соли играл роль миротворца, попеременно унимая и ругая то отца, то сына.

— Будет тебе, Марзи. Как говорится, прости и забудь.

— Хватит, Нари, ни слова больше.

Когда наконец все стихло, Соли воспользовался случаем, чтобы подвести философический итог:

— Молодость есть молодость, Марзи. Пусть лучше сейчас погуляет и порезвится. А потом найдется хорошая девушка из парсов, и он остепенится. Правильно, Нари? После женитьбы никаких шуров-амуров.

Соли явно решил закрепить успех своей миротворческой деятельности через юмор:

— Скажи мне, Нари, эта твоя девушка … Придется ей на исповеди рассказать падре, чем вы с ней сегодня занимались?

Нариман не стал отвечать, но тот и не ждал ответа; он загоготал, воображая сцену в исповедальне .

— Мне известно из достоверного источника, что эти падре выуживают из девушек смачные детали: он тебя трогал там, а ты его трогала там, он тебе вставил?

Соли опять разразился хохотом, от которого колыхалось его брюхо; отец Наримана тоже хихикал. Спохватившись, они стали предупреждать друг друга, что нельзя беспокоить Джеру, потом Соли пристыдил Наримана за отсутствие чувства юмора, а Нариман огрызнулся и сказал, что не находит ровно ничего смешного в его школьнической трепотне.

Роксана хотела было подойти к отцовскому дивану, но побоялась нарушить беспокойный сон Йезада. В темноте слышалось отрывистое бормотание Наримана. Рука Йезада ударилась об изголовье. Услышал папу? Или это демоны в его собственной голове?

Отцовское бормотание становилось все тише и невнятней. Роксана услышала, что Джехангир тихонечко причмокивает губами, стараясь успокоить дедушку, и ее сердце наполнилось странным, болезненным счастьем. Какой удивительный ребенок, Господи благослови его, такой надежный, такой взрослый — это в девять-то лет…

Она лежала с открытыми глазами. О том, что мучает папу, можно догадаться. Но она что угодно отдала бы, чтобы понять терзания Йезада. Если уж он не хочет открыться ей днем, пусть бы хоть во сне заговорил, хоть намеком помог бы ей узнать, что его гложет.