Джоан Барк - Хризантема

«Если мы забудем о старых праздниках, — любила повторять свекровь, — то скоро потеряем и все наши древние традиции».

Ровно в девять тридцать Кэйко сняла фартук и присоединилась к семье, уже сидевшей за столом. Доктор Итимура взял расписной кувшин и разлил по чашечкам отосо сладкое сакэ. Начались взаимные поздравления. Кэйко сияла улыбкой, хотя на душе скребли кошки. Почему Мисако не приехала домой, как обещала? С кем она сидит сейчас за праздничным завтраком, с Сатико?

Мысли о дочери временно вытеснили из головы Кэйко даже привычное беспокойство за дела в храме. Однако уже к полудню до нее дошли неприятные новости. Позвонила медсестра из клиники.

— Я слышала, что Тэйсин-сан нездоров, — сказала она, — и ему трудно принимать прихожан, которые приходят с поздравлениями.

— Нездоров? Что с ним?

Медсестра подробностей не знала, и Кэйко стала набирать номер храма. Ждать пришлось долго. Наконец трубку взял Конэн.

— Да, Тэйсин-сан сильно простужен, — подтвердил он. — Гости стараются поменьше его утомлять. Женщины из приходского совета хотели, чтобы он лег в постель, но Тэйсин-сан настаивает, что должен принять всех посетителей.

Сильно встревоженная, Кэйко тут же стала собираться.

Тэйсин сидел в приемной, скорчившись над крошечной жаровней хибати с горячими углями, и глухо кашлял. Над марлевой маской видны были лишь красные слезящиеся глаза.

— Вы выглядите ужасно! — воскликнула Кэйко. — Почему вы не в постели?

— Я должен встретить всех, кто придет с поздравлениями, — упрямо прохрипел монах.

— Глупости! Все понимают, что вы больны. Вы хотя бы завтракали?

Тэйсин отрицательно покачал головой. Видно было, что даже это движение дается ему с трудом. В глазах его застыло беспомощное выражение.

Вздохнув, Кэйко засучила рукава, вновь надела фартук, который захватила с собой, и принялась отдавать распоряжения. Первым делом она велела Конэну разогреть немного супа, а сама направилась в бывшую келью отца, где теперь обитал Тэйсин, чтобы постелить ему постель. Отодвинув сёдзи, Кэйко поморщилась, ощутив неприятный запах. Сырые татами неприятно холодили ноги даже сквозь теплые таби. Рама окна отодвинута, зябко и сыро, как в холодильнике. Из шкафа для постельного белья пахло плесенью.

Дочь покойного настоятеля едва сдерживала гнев. Во что он превратил комнату? Здесь жил не только отец, но и дед, и прадед. Разве можно так поступать?

— Что случилось? — сердито восклицала она, вытаскивая на пол футоны и простыни. Все было мокрое. — Откуда эта вода? — Она взглянула на Конэна, робко остановившегося на пороге. — Как можно было довести постель до такого состояния? Неудивительно, что Тэйсин-сан заболел! Неужели он на этом спал?

Младший священник весь сжался под ее гневным взглядом.

— Я не знаю… Тэйсин-сан обычно оставляет на ночь окно открытым. Может быть, снегу намело?

— Он что, с ума сошел? — почти выкрикнула Кэйко, вываливая из шкафа одеяла. — И тут одна вода!

Она засунула руку в самый дальний угол и дернула к себе последнее одеяло. Вместе с ним из шкафа вылетел, покатившись по полу, белый ящичек. Когда он ударился о стену, раздался громкий треск, но внешняя шелковая оболочка осталась в целости.

Кэйко в ужасе вытаращила глаза. Несколько раз судорожно сглотнув, она вылетела в дверь, с силой захлопнув за собой сёдзи, и помчалась к Тэйсину, который, морщась от боли и весь дрожа, глотал суп.

Два часа спустя он уже крепко спал в сухой теплой комнате без окон. С помощью двух мужчин из числа прихожан Кэйко растопила керосиновые обогреватели и развесила мокрые футоны и одеяла на бамбуковых шестах, расставив их вдоль коридора. Створки сёдзи из бывшей кельи настоятеля были вынуты, чтобы проветрить ее как следует, а Конэн получил указание отнести шелковый узелок с костями и обломками ящика на прежнее место в погребальное помещение за алтарем. Ничего больше Кэйко сделать пока не могла.

— Тэйсин-сан нуждается в постоянном уходе, — сердито бросила она, спускаясь с кухонного крыльца. — Ему нужен врач. Почему мне не сказали сразу? Ждите нас с доктором через час.

Конэн сидел на сломанном стуле у телефона и курил сигареты одну за другой. Вскоре явились несколько женщин предлагать помощь. Плохие вести не стоят на месте, подумал он. Впрочем, вся округа, наверное, могла слышать голос Кэйко, выкрикивавший приказы, как генерал на поле битвы.

Сатико подняла глаза от газеты и заметила, что Мисако сидит, закусив губу, — верный признак, что у подруги что-то не ладится.