Джоан Барк - Хризантема

— Пожалуйста, оставьте меня в покое! — воскликнула Мисако сквозь слезы. — Зачем вы мучаете меня?

Адвокат сочувственно улыбнулся.

— Ваши мучения, госпожа Имаи, будут продолжаться, пока не закончится бракоразводный процесс. У вас есть возможность покончить с ними здесь и сейчас. Все, что нужно, это ваша подпись.

— Хорошо! — всхлипнула она, сдаваясь. — Я больше не могу. Пусть все закончится.

— Вот и прекрасно, госпожа Имаи! Вы приняли единственно верное решение. Э-э… вы понимаете, конечно, что нам нужны два свидетеля. Вы не возражаете, если я приглашу сюда свою жену и одного знакомого? — Не дожидаясь ответа, он махнул рукой, и Мисако ощутила за спиной чужих людей. Она взяла в руку перо. Адвокат продолжал, масляно улыбаясь: — Вы понимаете, что соглашаетесь на развод и отказываетесь от любых претензий к семье Имаи?

Мисако зябко повела плечами.

— Да, — тихо произнесла она.

— Отлично. Теперь, пожалуйста, распишитесь здесь… Очень хорошо, еще здесь и здесь, понадобятся три экземпляра… Замечательно! Спасибо.

Мисако с облегчением перевела дух. Адвокат продолжал говорить, но уже не с ней:

— Теперь вы, господин Имаи… Будьте добры, здесь и здесь…

Только сейчас она заметила, что Хидео тоже находится в комнате.

Раздался звон колокольчика, из кухни послышался голос. Это был водитель такси. Мисако пошла к двери, поклонившись людям, нагнувшимся над столом. Глаза ее наполнились слезами, она держала голову опущенной, чтобы скрыть их. Теперь взять вещи и бежать, бежать… Фукусава подскочил, держа в руках узлы. Она быстро обулась и шагнула через порог, направляясь к машине. Адвокат передал вещи шоферу, потом, наклонившись к открытой дверце, отвесил Мисако формальный поклон и протянул ей обычный бумажный пакет для покупок.

— Это не мое, — покачала она головой.

— Вы ошибаетесь, госпожа Имаи, — возразил адвокат, кладя пакет на сиденье, — именно ваше. Вы только что расписались в получении.

Он снова поклонился и захлопнул дверцу. Такси тронулось с места.

Хидео даже не вышел ее проводить! Пять лет брака, и ни слова на прощание. Мисако, больше не в силах сдерживаться, разрыдалась. Водитель смотрел вперед, делая вид, что ничего не замечает. Плакала она долго, но потом, всхлипывая и утирая слезы, испытала неожиданное чувство облегчения.

«Пусть я мертва для семьи Имаи… но не для всего мира! Я выживу», — сказала она себе.

Немного успокоившись, Мисако из чистого любопытства потянула к себе бумажный пакет и заглянула внутрь. Сверху лежала чистая белая бумага, она подняла ее и изумленно ахнула. Водитель невольно оглянулся. Пакет был полон новых десятитысячных банкнот. Два миллиона иен, аккуратно уложенные в обычный хозяйственный пакет!

Мисако смотрела на деньги, закусив губу. Мир вокруг медленно заволакивался кроваво-красной пеленой. Будь они все прокляты! Вся семья Имаи! Она брезгливо отшвырнула пакет и застыла, сложив руки на груди.

— Пакет для покупок… — тихо проговорила она. — Обычный бумажный пакет… Как могла я породниться с таким вульгарным семейством? Даже в фуросики не удосужились завернуть.

Первые два дня января погода в Токио стояла великолепная. Зимнее неяркое солнце заливало улицы мягким сиянием, игривый ветерок подгонял легкие белоснежные облака в прозрачно-голубом небе. Время от времени ветер опускался ниже и подхватывал длинные рукава праздничных шелковых кимоно, заставляя их развеваться и хлопать, словно разноцветные паруса на праздничной регате. Целых два дня Сатико и Мисако могли без помех любоваться видом Фудзи прямо из окон квартиры.

На третье утро священная гора задернулась пеленой мелкого ледяного дождя. Мисако проснулась в подавленном настроении. Пульсирующая боль в висках напомнила о вчерашней катастрофе в доме Имаи.

«Не хочу сегодня ехать в Камакуру, — сказала себе Мисако, глядя в зеркало ванной, — скажу, что заболела, и это будет правдой».

Незнакомое постаревшее лицо с опухшими пустыми глазами, смотревшее из зеркала, привело ее в ужас, заставив вспомнить пьяного оборванного бродягу, что испражнялся в пустынном переулке на кусок старой газеты. Натолкнувшись на него случайно, Мисако вскрикнула и пустилась бежать со всех ног, но запомнила на всю жизнь то выражение тупого отчаяния, застывшее в глазах несчастного. А ведь если подумать, то потеря достоинства еще позорнее, чем то, что делал тот человек…