Джоан Барк - Хризантема

Однако сегодня, к его удивлению, кухня оказалась пустой и темной. Конэн застыл на пороге, напряженно вглядываясь в полумрак. На его памяти был лишь один случай, когда Тэйсин не смог продемонстрировать свое магическое действо с огнем, водой, ножами и кастрюлями. Тщательно выскобленные деревянные доски и ряды полок с аккуратно расставленной посудой казались безжизненным памятником ушедшему прошлому. Ни горшка с рисом, уютно пыхтящего на плите, ни острых запахов соевой пасты мисо и лука, ни радостного «с добрым утром»… Конэн снял с крючка у двери непромокаемый плащ и шагнул в сырую темноту ночи. Задержавшись на крыльце, привычно закурил.

— Тэйсин-сан, должно быть, совсем вымотался, — пробормотал он, сделав две глубокие затяжки.

Видно, просидеть всю ночь над прахом оказалось для толстяка слишком тяжелым испытанием. Загасив двумя пальцами сигарету, монах сунул остаток обратно в рукав и решительным шагом двинулся через двор к башне. Надо спешить: если Тэйсин еще не встал, рис придется ставить самому. Сегодня сорок девятый день, скоро в храме будет не протолкнуться, а между тем дел еще навалом, и ни одну мелочь нельзя упустить. Решительно набрав в грудь воздуха, он начал взбираться по узкой лесенке.

Барахтаясь на поверхности сна, Тэйсин беспомощно наблюдал сменявшие друг друга знакомые и незнакомые миры. Маленький мальчик — и это был он — сидел на полу перед листом рисовой бумаги и наносил на белоснежную поверхность влажные черные мазки большой кистью. Рука отца направляла его руку. Отца? Не может быть. «Ты не отец, мой отец простой крестьянин!» Слова отражались эхом в его голове, он метался в постели из стороны в сторону, отпихивая от себя жаркое одеяло, повторяя их снова и снова… Теперь он был младенцем, упитанным сонным младенцем, примотанным к спине маленькой девочки. Она мерно раскачивалась взад-вперед, напевая колыбельную песенку. Голос сестры, такой уютный, такой родной. Такая знакомая мелодия… «Тоёко-тян», — прошептал он, уткнувшись лицом в ее густые черные волосы, вдыхая их аромат, чувствуя руки девочки, поддерживающие его тело. Взад-вперед, взад-вперед… спи, усни… Сладкие воспоминания вдруг вытеснил резкий голос женщины, лежавшей рядом в постели. Он повернулся к ней и обмер: перед ним была жена старого Учителя. Он попытался растолкать ее, напомнить, что пора готовить завтрак, но тут все снова изменилось. Его собственная мать стояла на коленях и трясла мальчика за плечо. «Вставай, лежебока! — повторяла она. — Вставай!» Прежняя женщина куда-то исчезла, и он вновь ощутил прилив радости, слыша родной голос. Мать умерла давно, ему еще не было и шестнадцати, и вот она — сидит у постели, полная и улыбающаяся, в знакомом домашнем кимоно. И вновь ее смех, и пухлая рука на плече. «Я сготовила на завтрак такую вкуснотищу, а ты спишь как сурок. Вставай, лежебока, а то все проспишь!» Она снова встряхнула сына, и ее смех рассыпался колокольчиками…

Тэйсин рывком сел в постели.

— Мама!

Звук отозвался эхом от стен пустой спальни, но… что это? Пахнет свежесваренным рисом! Он протер глаза, ожидая увидеть стены крестьянской хижины. Потом, вздохнув, поплелся в туалет, постепенно сознавая, где находится. Сны, всего лишь сны, подумал он, наклоняясь над умывальником, и только тут вспомнил, какое преступление совершил прошедшей ночью. Прах сегодня перенесут в гробницу семьи Танака, а он, недостойный, оказался не в состоянии даже проститься с Учителем как подобает. К горлу подступил комок, в глазах потемнело. Безуспешно пытаясь удержаться за край раковины, Тэйсин застонал и тяжело осел на пол. Монах из Камакуры нашел его лежащим без чувств в луже рвоты.

С трудом разлепив веки, он пригляделся. Над постелью маячила знакомая сутулая фигура. Смутно припомнилось, как двое монахов, согнувшись над грузным телом, тащили его по коридору. Тут же всплыло в памяти и остальное. Он сел и глухо зарыдал, обхватив голову руками.

— Не расстраивайтесь так, — мягко произнес высокий монах. — Вы пережили сильное потрясение.

— Мне стыдно за свою слабость, — всхлипывая, выговорил Тэйсин.

— Нет, нет, не стыдитесь. Бывает, что лучшие из лучших теряют силы. Вы придете в себя, и все наладится.

— Я никогда не приду в себя. — Толстяк с отчаянием взглянул на Кэнсё. — Я подвел тех, кто на меня надеялся. Я слаб душою и во всем полагаюсь на Кэйко-сан. Мне не удалось даже заставить свое жалкое тело бодрствовать рядом с прахом Учителя.

Кэнсё принял формальную позу, положив руки на колени. На лице его застыло каменно-непроницаемое выражение, голос звучал тихо и строго: