Джоан Барк - Хризантема

Доктор Итимура и Мисако дружно расхохотались.

— И нечего смеяться! — одернула их Кэйко. — Я нисколько не шучу.

Поздно ночью над Сибатой заклубились черные тучи, принесенные ледяными массами воздуха с материка. Трепещущие деревья, подчиняясь жестокой силе, неохотно расставались с красочным осенним нарядом. Порывы западного ветра гнали крутящиеся листья по темным улицам, оставляя немногие мокнуть в лужах, а остальные выметая на опустевшие рисовые поля за чертой города.

Мисако мирно спала под родительским кровом, уютно свернувшись калачиком в теплой постели. Перед самым рассветом ей приснился сон, будто ее тело без всяких усилий поднялось и вылетело в предрассветный сумрак, колышась, словно длинный шелковый шарф, под порывами ветра. Силуэты зданий и деревьев туманными призраками проносились мимо: вот проплыла внизу знакомая дорожка, появились и остались позади тяжелые двери из темного дерева… Она смотрела прямо на алтарь, где дед улыбался с фотографии, обвитой черной лентой, рядом с погребальной урной. Неподалеку на татами спал младенческим сном толстяк Тэйсин. Пламя почти догоревшей свечи колыхалось и тонуло в блестящей лужице расплавленного воска.

Огонек мигнул в последний раз и потух. На верхней ступеньке алтаря возникла темная человеческая фигура. Казалось, она вышла из фотографии, из урны с прахом. Шагнула к скорчившемуся на циновке монаху, приблизилась… Лицо призрака отливало той же сероватой бледностью, что и в гробу семь недель назад.

Тень нависла над спящим Тэйсином, задержалась на мгновение и расползлась облаком тумана, оседая и словно втягиваясь в неподвижное тело монаха. Все происходило медленно, подобно движениям в классическом спектакле театра Но. Тэйсин поднял голову и обернулся. Кустистые белые брови, старческие слезящиеся глаза, легкая улыбка застыла на бледных синеватых губах. Он подался вперед, раскрывая руки в объятиях…

Мисако проснулась с криком, вся в поту. Сначала казалось, что она все еще у алтаря. В холодном воздухе мерещились клубы дыма от горящих благовоний. Лишь сев в постели, она узнала знакомые стены спальни, освещенные сероватым светом раннего утра.

Холод в спальне был настоящий, такого не случалось даже зимой. Зябко передернув плечами, Мисако потянулась за байковым халатом и случайно задела лицо рукавом ночного кимоно. Тщательно выстиранное еще накануне, теперь оно источало сильный аромат курительных палочек. Не веря своему обонянию, она собрала ткань в комок, уткнулась в него носом и вздрогнула от головокружительного сладкого запаха, напоминавшего о смерти. Волосы, кожа — все пропахло храмовыми благовониями.

Мисако с отвращением выскочила из постели и поспешила в ванную, поначалу даже не вспомнив о ночном кошмаре.

Проснувшись в пустом темном зале, Тэйсин почувствовал себя разбитым и продрогшим до костей. Левая щека его покраснела, на ней отпечатался плетеный узор татами. Потирая ноющие плечи, он поднялся на колени и только тогда вспомнил, что он здесь делал. Приступ острого стыда заставил его покаянно бухнуться головой в пол. Застыв в таком положении, монах предался горьким мыслям. Мало того что он показал себя недостойным памяти Учителя, так еще и теперь, проспав чуть ли не всю ночь, по-прежнему ни на что не способен. Никогда в жизни несчастный преемник настоятеля не ощущал такой смертельной усталости. Если к рассвету не удастся хоть немного прийти в себя, то он просто не сможет провести заупокойную службу.

Собрав все силы, Тэйсин поднялся и, с трудом переставляя ноги, поплелся к двери. Опершись на притолоку, долго отдыхал, потом направился по коридору к спальне настоятеля. Там вытащил из стенного шкафа футон, как мог расстелил его и вскоре уже спал как убитый, натянув на себя стеганое одеяло.

С тех пор как скончалась супруга старого настоятеля, в храмовой кухне хозяйничал исключительно Тэйсин. Утреннее солнце еще только собиралось стряхнуть с себя сумрачную пелену, а толстяк уже вовсю возился с горшками и сковородками, счастливо напевая себе под нос.

— С добрым утром, Конэн-сан! — неизменно жизнерадостно восклицал он при виде младшего священника, сонно бредущего через ярко освещенную кухню к звоннице.

Тот обычно ограничивался кивком и неразборчивым бурчанием. В отличие от Тэйсина его тело не спешило оживать после ночного сна, и все силы уходили на то, чтобы вставить ноги в сандалии и нашарить в рукаве утреннюю сигарету, прежде чем переступить сумрачную границу, разделяющую смерть ночи и рождение нового дня.