Джоан Барк - Хризантема

Войдя в комнату, монах встал на колени и опустил урну рядом с собой на почерневшую от времени, потрепанную татами. Вытащил из рукава салфетку, тщательно протер свободное место на самой нижней полке, затем осторожно поставил туда ящичек, обтянутый белым шелком. Своим цветом он резко выделялся в общем сумраке. Тем не менее Кэнсё был удовлетворен: этот неприметный уголок как нельзя лучше подходил для неизвестных останков.

Во время поминальной молитвы Кэйко стояла на коленях справа от гроба. Скажи ей кто-нибудь накануне, что суеверная неприязнь, которую она чувствовала к долговязому монаху, всего за один день перерастет в нечто граничащее с восхищением, она бы только посмеялась. Поскольку бедняга Тэйсин совершенно расклеился и при подготовке к погребению лишь неразборчиво что-то бормотал сквозь слезы, гостю из Камакуры пришлось взять отправление положенных обрядов в свои руки. Дочери покойного доставляло большое облегчение видеть, что он постоянно держится рядом с толстяком и ненавязчиво подсказывает ему, что делать. В результате, несмотря на собравшуюся толпу и общую суматоху, первая ночь службы прошла как полагается.

Желающие проститься с настоятелем непрерывным потоком шли через храм, часто задерживаясь внутри б о льшую часть ночи. Зал, где стоял главный алтарь, был настолько заполнен людьми, сидевшими рядами на циновках, что некоторым приходилось оставаться в коридоре. Цветы все прибывали и прибывали, заставляя молящихся потесниться, чтобы освободить место для новых ароматных букетов. Молитвы звучали не умолкая, над головами стоял дым от благовоний. Всюду мелькали белые платки, прижатые к глазам, люди качали головами, потрясенные трагическим событием, словно не веря в реальность происходящего.

Целая армия женщин в передниках сновала между кухней и залом, доставляя бесконечные подносы с чаем и печеньем. Другие мыли посуду, болтая между собой с певучим ниигатским говором. В кухню то и дело входили разносчики с корзинами съестного и очередными букетами цветов. В храме стояли такой шум и суета, что даже крысы опасались выходить из своих нор.

Как верный ученик, Тэйсин не желал отходить от гроба Учителя и ближе к утру так и заснул у его ног. Вначале он не собирался спать, хотел просто посидеть в одиночестве, когда все уйдут. Неразбериха, не прекращавшаяся с тех пор, как прозвучала ужасная новость, бередила его душу. Он по-прежнему стонал, не в силах унять страшную боль. Почему все случилось так внезапно? Как справиться с тяжкой ответственностью, обрушившейся на плечи? Лучше бы умер он сам.

В зале, где стоял алтарь, было тепло, в воздухе стоял густой тяжелый аромат цветов и благовоний. Тэйсин сидел, гладя рукой сосновые доски, и предавался тягостным мыслям. Умер! Учитель на самом деле умер! Монах в отчаянии опустил голову на гроб и затрясся в рыданиях. Так он плакал, пока сон не сморил его.

Приняв лекарство, которое дал доктор Итимура, Мисако проспала почти до четырех утра. Проснувшись с тяжелой головой, она долго не могла понять, где находится. Над ней маячила какая-то большая темная фигура, и, только приглядевшись, Мисако поняла, что это ее собственное кимоно, висящее на плечиках на гвозде, вбитом в стену. Траурное кимоно. «Дедушка!» — воскликнула она, услышав в ответ лишь размеренное тиканье часов в соседней комнате. Мисако села в постели, вглядываясь в серые тени, которые постепенно принимали облик знакомых предметов. Ощущая пульсирующую тяжесть в голове, она поднялась и вышла в коридор. Дверь в спальню родителей была слегка отодвинута, позволяя заглянуть внутрь. Постель матери оставалась неразобранной. Доктор Итимура спал на своей, но футон был явно разложен в спешке и не руками Кэйко. Рубашка и костюм доктора лежали сложенные в углу, носки валялись на полу возле постели. Должно быть, мать так и не возвращалась из храма.

Мисако прошла к себе и стала одеваться. На глаза навернулись слезы: значит, она пропустила всю первую ночь поминальной службы по деду. Отчим, похоже, вернулся совсем недавно.

Через четверть часа Мисако, умытая и причесанная, в теплых брюках и свитере, выходила из дома. На пороге, вспомнив о ледяных полах в храме, она надела еще одну пару носков. Затем, сняв с вешалки возле кухонной двери куртку матери, спустилась по ступенькам в предрассветный туман.

Некоторое время велосипед Мисако был единственным движущимся предметом на пустынной улице, потом впереди сквозь туман пробились желтые огни фар. Кэйко высунула голову из окна машины.