Джоан Барк - Хризантема

Приступ истерики закончился, однако и потом, споласкивая руки, матушка Имаи никак не могла успокоиться. Звук рыданий отдавался гулким эхом в стенах пустого дома. Изящные побеги фрезии дрожали в вазочке над раковиной, и отражение в зеркале казалось сквозь слезы призрачным и нереальным.

Даже телевизор в столовой не доставлял утешения. В такой ранний час он был способен только лишь бессмысленно пикать и показывать непонятные цветные рамки. Кипя от досады, матушка Имаи устремилась в гостиную, бухнулась на колени перед домашним поминальным алтарем и, отворив черные лаковые дверцы, вгляделась в фото покойного супруга, глаза которого безмятежно смотрели куда-то в пространство через ее плечо. Она зажгла, как положено, палочку сэнко, позвонила в ритуальный колокольчик и принялась, утирая слезы, сбивчиво излагать мужу свои многочисленные беды.

— Папа, Папа, мне так стыдно, но я должна признаться, что наш Хидео плохой сын, плохой. Он совсем не жалеет мать! Я почти год умоляю его установить нормальный европейский туалет, чтобы мне не приходилось сидеть скорчившись с моим больным коленом, но страдания родной матери — ничто для него. А теперь еще эта история с Мисако и ее родственниками из Ниигаты — просто стыд! Как я посмотрю им в глаза? Дедушка умер, а у меня нет возможности даже сообщить об этом Хидео, пока не открылся офис. А вдруг Мисако позвонит раньше? Где наш сын проводит все ночи? Я не верю, что на работе, больше ничему не верю! Скорее всего, в постели с какой-нибудь шлюхой, и Мисако наверняка тоже так думает. Если так будет и дальше, нас ждут большие неприятности. Очень большие, Папа. Наша семья может потерять лицо…

Женщина тараторила сквозь слезы, всхлипывая, сбиваясь. Ответом было лишь равнодушное молчание пустых стен. Лицо на портрете оставалось безмятежно-равнодушным. Когда слова наконец иссякли, она сложила ладони в молитвенной позе и склонилась перед алтарем. В ее сознании крутилась лишь одна мысль: «Что делать? Что делать?»

Резкий телефонный звонок прозвучал зловеще, как сигнал тревоги. Матушка Имаи вздрогнула и инстинктивно подалась к алтарю, будто искала защиты. «А если это Мисако? Что я ей скажу?»

Звонки в столовой продолжались, настойчиво, снова и снова. Она опять вгляделась в лицо на старой фотографии — теперь оно казалось усталым, даже несколько раздраженным. «Мисако знает, что меня всегда можно застать дома в это время. Как объяснить потом, если я не подойду?»

Телефон никак не хотел униматься. Матушка Имаи смахнула с глаз слезы и откинула со лба рассыпавшиеся волосы. Потом заставила себя встать и двинулась в столовую, медленно, надеясь, что он успеет замолчать, пока она дойдет. Утренние программы уже начались, и телевизор жизнерадостно верещал, передавая утреннюю гимнастику: «Раз, два, три! Раз, два, три!» Две улыбающиеся девушки в шортах изгибались и подпрыгивали под музыку. «Раз, два…» Она выключила звук и остановилась, глядя на телефонный аппарат. Подождав еще немного, дрожащей рукой подняла трубку и произнесла «алло», старательно имитируя заспанный голос.

— Ты что-то совсем разленилась сегодня, — послышался веселый мужской голос. К счастью, это оказался сын.

Хидео со всеми его хлопотами не хватало только смерти одного из родственников жены, и ему вовсе не улыбалось тащиться на поезде в Ниигату, да еще с матерью. Чтобы отказаться, повод всегда нашелся бы, однако на сей раз госпожа Имаи перехитрила непокорного сына. Даже не то чтобы намеренно, все получилось само собой: стремясь, по своему обыкновению, поделиться новостями со всеми, с кем только можно, первым она позвонила брату покойного мужа, дяде Хидео и в то же время его боссу. Хидео был официально предоставлен отпуск на два дня для поездки в Ниигату. Его любовницу Фумико это, разумеется, не обрадовало.

Мисако, со своей стороны, восприняла приезд Хидео как благоприятный знак для их отношений. Присутствие рядом красавца мужа даже смягчало несколько ее горе во время долгой церемонии. На похороны явился чуть ли не каждый второй житель Сибаты, очередь перед храмом растянулась на целый квартал. Уже второй день стояла не по сезону теплая погода, и яркий солнечный свет будто насмехался над унылым скопищем черных костюмов и кимоно.

Кэнсё с трудом подавлял чувство ревности при виде Мисако, сидевшей рядом с представительным, щегольски одетым мужем. Особенно его раздражала белоснежная накрахмаленная рубашка Хидео, на манжетах которой, выступающих из рукавов темного костюма, сверкали круглые золотые запонки. Рука об руку с супругом Мисако выглядела утонченной столичной дамой, особенно из-за губ, подведенных бледно-розовой помадой. Священнику ни разу не приходилось видеть, чтобы внучка покойного настоятеля пользовалась косметикой. «Это она для мужа накрасилась», — крутилось у него в голове. Даже чувство юмора, всегда раньше приходившее на помощь, сегодня почему-то не работало. Всю церемонию Кэнсё сидел мрачный как туча. Когда настал момент ехать в крематорий, он рассыпался в извинениях перед Кэйко, сказав, что важные дела заставляют его срочно вернуться в Камакуру. Нет, спасибо, он прекрасно сам доберется до станции. Искренние соболезнования всем присутствующим, в особенности Мисако-сан.