Питер Кэри - Джек Мэггс

Генри Фиппс вовсе не желал слушаться этого типа, но все же остановился.

— Ваш дом не принадлежит вам, — уверенно сказал Перси Бакл. — Это собственность Джека Мэггса. Я сегодня утром снова справился о документах на право собственности на этот дом и, насколько мне известно, он все еще на его имя.

Генри Фиппс никогда не спрашивал об этом, но теперь, услышав подобную информацию, он не на шутку испугался. Значит, и дом у него отнимут.

— Если мистера Мэггса арестуют, знаете, что будет с этой недвижимостью?

— Нет, — признался Генри Фиппс и сел на стул.

— Ее отнесут к contredis 18, — невнятно пробормотал мистер Бакл, чтобы скрыть свое плохое знание латыни. — Дом у него заберут, как у мошенника, и продадут на аукционе по велению короля или, возможно, у нас уже будет королева 19. Разве вы об этом не знали?

— Вы уверены в этом?

— Это вы ни в чем не уверены, — сказал Бакл. — Но теперь вы все знаете, и я полагаю, примете меры, которые в ваших силах, чтобы его не арестовали.

— А он был арестован?

— Нет, и вы не должны хотеть этого, как не хочу и я по причинам, которые вам не обязательно знать. Но с другой стороны, сэр, я вижу, что вам не хочется играть ту роль, о которой он писал вам. Не хочется сидеть у его камина, лакомиться пирожными и попивать коричневый эль.

Генри Фиппса непроизвольно проняла дрожь.

— Вы же знаете, как он привязан к вам?

Генри Фиппс как-то обмяк на своем стуле. В эту минуту он понял, что его привольной жизни вскоре придет конец. Он знал, что наступит это время, знал с того момента шестнадцать лет назад, когда Виктор Литлхэйс, его любимый учитель и наставник, спас его от приюта. Сейчас его привилегированное положение арендатора кончилось, и он должен покинуть дом, серебряную посуду, ковры и картины. Он должен стать солдатом.

— Я представляю, — продолжал рассуждать этот ненавистный карлик, — что где-то есть «последняя воля» и завещание.

— Как я понимаю, я его наследник.

— Что ж, — сказал Бакл, — тогда не все новости плохие. — Он взял чашку с чаем, стоявшую перед Фиппсом, хотя чай, должно быть, уже остыл, быстро бросил в нее сахар и с удовольствием выпил. — Не все так уж плохо.

Генри Фиппс посмотрел в оживленно блестевшие глаза гостя и почувствовал себя ужасно неловко.

— Могу я спросить вас, мистер Бакл, чем вас заинтересовал мистер Мэггс?

— Это сердечные дела, сэр.

— Джек Мэггс — ваш соперник? — удивленно спросил Фиппс.

— Да.

— Вы не станете печалиться о нем, мистер Бакл?

— Он обманул мое доверие, что очень глупо с его стороны. — Мистер Бакл посмотрел Генри Фиппсу прямо в глаза, и тот почувствовал себя буквально пригвожденным этим взглядом. — Я немало встречаю таких людей, как Мэггс, сэр. Одни жалеют меня, другие смеются надо мной. Я не обращаю на это внимания, я понимаю: у каждого свое мнение. Но от жалости до оскорбления, как я убедился, всего один шаг. А я не позволю, чтобы меня оскорбляли, сэр, никому не позволю. А если меня унижают в моем собственном доме, что ж, такой человек заслуживает наказания.

— Вот как! — воскликнул Генри Фиппс, подняв брови.

— Так что будьте осторожны, сэр. Вы слышите меня? Молодой человек понял, что сейчас перед ним не тот человек, каким он ему показался с первого взгляда.

— Да, — ответил он. — Я слышу вас.

— Джек Мэггс отправился в Глостер, не предупредив меня, но я об этом узнал. Он поехал туда, чтобы найти вас. Я не знаю, черт побери, где он заночует в Глостере. Но, сэр, я знаю то тайное место в Лондоне, где он может преклонить голову. И это уже касается вас.

— Что, по-вашему, я должен делать, получив такую информацию?

— Что ж! — воскликнул мистер Бакл, бодро встав с кресла. — Оставляю вам решать, сэр. Это не мое дело, но верю, что оно ваше, ибо дом, в котором он спит, мог бы легко стать вашим домом.

С этими словами он взял в руки свою бобровую шапку и любовно погладил ее.

Генри Фиппс еще раз пожал ему руку, и когда мистер Бакл покинул клуб, снова сел в кресло, чувствуя холод и дрожь одиночества.

Услышав из уст Тобиаса Отса имя Софины, Джек Мэггс горько задумался над тем, сколько же секретов у него украдено, и от этого пришел в невероятное волнение.

Сон покинул его, он пытался понять, что же они с ним сделали, и им снова овладело знакомое чувство страха. По мере того как лодку потихоньку сносило течением с песчаной мели, это чувство становилось все острее. Он интуитивно выхватил из кармана пальто портрет сына и прижал его к себе обеими руками. Он стоял в лодке, согнувшись, прижимая к себе знакомый образ, как случалось с ним уже раньше и не одну ночь. Он чувствовал, что делает сейчас с его лицом Призрак, как стягиваются в жгут мускулы его тела. Демон был внутри него и он представлял себе полуулыбку на его аристократическом лице.