Александр Потёмкин - Кабала

Вбежав в дом, он плотно прикрыл за собой дверь и тут же бросился к маковому мешку. «Слава богу, на месте!» — с радостным чувством выкрикнул господин Парфенчиков, начиная в панике запихивая в рот вожделенный продукт. После трех ложек он успокоился. И не втихомолку хихикнул, а засмеялся в голос. Честно говоря, тогда он не понял, где повод для восторга, — то ли порадовался кукнару, то ли показалось, что он кого-то перехитрил, — впрочем, непонятно, кого именно и в чем. То ли какой-то фрагмент мысли молниеносно пролетел в голове, и он его не успел запомнить, но реакция подсознания выразилась в смехе. Возникло знакомое сладостное ощущение и с каждой минутой оно росло. Петр Петрович окончательно ожил, взбодрился. Беспрерывное упоение маком, сознание того, что более эффективного способа добиться подобного состояния человечество еще не обнаружило, всякий раз убеждало в правильности его выбора жизненной линии.

Он прошелся по кухне, заглянул в спальню и увидел Помешкина, лежащего на кровати в глубоком маковом сне. Григорий Семенович был ужасно бледен, посапывал и едва слышно стонал. Поставить диагноз было нетрудно: гость отошел от передозировки и погрузился в опийные грезы. Петр Петрович и сам начал устраиваться на ночлег. Так как единственная кровать была занята, он расстелил на кухонном полу газеты, а под голову подложил собственные поношенные ботинки, которые обернул пластиковым пакетом, полученным при последней покупке в магазине Лоскуткиной. Затем набросил на себя куртку и закрыл глаза. Тут же в голову пришла та самая мимолетная мысль, которая тогда не запомнилась, но вызвала громкий смешок. А подумалось ему в тот момент следующее: что бы я ни говорил, ни планировал, клятвенно ни обещал самому себе, все равно поступлю совсем подругому и даже за несколько мгновений до совершения действия абсолютно не способен буду предвидеть, какое решение приму, что именно намечу, какой шаг сделаю или что скажу. Активные мутации мыслей не позволят Петру Петровичу четко выстроить линию существования. Это лишь в биографиях других людей жизнь имеет ясную сюжетную канву: завязка — развитие — финал. У меня все наоборот. Частенько шаги сегодняшние у Парфенчикова опережают действия послезавтрашние, а то, что мне надо было сделать месяц назад, я делаю сегодня или переношу на отдаленное будущее, либо вообще напрочь забываю. Если кто-то займется изучением истории моей жизни, то, кроме хаотичных мыслей, которые трудно будет собрать вместе, он ничего не выстроит и никак не поймет ни мой характер, ни мое мировоззрение, ни планы на жизнь. Да и есть ли они? Биограф сможет четко заявить: Петр Петрович — маковый хаот, и понять его смогут лишь те, у кого сходное опийное сознание. И в этом исследователь будет абсолютно прав. Я не только сам себя не понимаю, но и страстно не желаю прогнозировать свое поведение. Нужен ли я буду самому себе, если начну строить жизнь по какому-либо сценарию? С подробными указаниями на день, неделю, месяц, в деталях разработанными; покупки, затраты, обязательства с поминутными рекомендациями, с дневником половой жизни и записями дней рождений влиятельных людей, от которых зависит твоя карьера и судьба вообще! Для меня это скучно, нелепо и противно. Я знаю главное и самое необходимое: мне денно и нощно нужен цветок жизни, в большом количестве и в разных видах. В кармане, на тарелке, под носом, у самого рта, в желудке, в крови, в кишечнике! Все остальное меня мало интересует, а если и вызывает интерес, то лишь для разогрева разума, для яркой встречи с опийным приходом, для разнобальных волн маковой энергии, для игр воспаленного мозга. Все! Все! Даже на толику не больше! Как музыканта не сможет заинтересовать безграмотная партитура, как пьяница пройдет мимо пустой водочной бутылки, как гомосексуалист никогда не остановит свой пытливый взгляд на гламурной барышне так и я не обращу никакого внимания на размеренную жизнь по расписанию. И не только по строгому распорядку, но даже по небрежно набросанным на жалком листке пожеланиям.

Тут Петр Петрович поймал себя на мысли, что после столь категоричных признаний оказался в полной растерянности. Решенный, казалось, вопрос вдруг встал вновь: хочет ли он стать участником профессорского эксперимента с нанопилюлями? Давеча его это серьезно увлекало, он даже сбивался на патриотическую патетику. Дескать, служить Отечеству — настоятельная необходимость для каждого. И вот теперь, некоторое время спустя, он почему-то опять вернулся к той же дилемме. Так что? Соглашаться или бежать прочь, как из постели Лоскуткиной? Хочет ли он, чтобы русским жилось лучше, свободнее, в достатке и комфорте? Да или нет?