Александр Потёмкин - Кабала

Смущенно, однако без малейшего гнева она взглянула на меня:

— Ты что, взаправду ребенка желаешь? Но почему выбрал меня? Хромая я, и грудь у меня небольшая. Совсем не сексуальная особа, опытом в этом деле не обзавелась. Ребенка, конечно, мне самой хочется… Мужа в нашем городке заиметь невозможно, у нас даже стройные и грудастые, с красивыми лицами, мужей найти не могут, а мне с моими данными на что надеяться? Но ребенка с одного раза… Разве возможно такое? А как я его воспитывать буду? Алименты станете платить? — Так возьмите деньги в счет будущих алиментов, — нашелся он. — Пачки эти и для вас, и для малыша. Как тут без них обойдешься. Теперь за все платить надо.

— А тебе-то для чего ребенок, да в такой спешке? Словно за тобой гонятся. Или ты уезжаешь? Ведь можно спокойно: переселяйся ко мне, есть своя комната, телевизор…

— Нет-нет, у меня свои причины для спешки имеются, но не будем об этом. Так пошли?

— А как тебя зовут?

Петр Парфенчиков. Пожалуйста, поторопись.

— Ты даже имени моего не знаешь, а захотел иметь от меня ребенка! Хоть спроси, как меня зовут.

— Спрошу, обязательно спрошу. Впрочем, можешь сказать сама. Пошли!

Так просто я уйти не могу. На кого магазин оставлю, кому дневную выручку передам? Получше спрячь деньги и жди меня на улице. Через четверть часа я выйду. А зовут меня Катя Лоскуткина. Будешь знать имя матери своего будущего ребенка… Правда, если Бог поможет.

— Отлично!

Вложив во внутренние карманы куртки пачки банковских билетов, Парфенчиков вышел из магазина. Он не ожидал, что переговоры окажутся такими несложными. «Да, смущался, да, робел и не находил слов, но не унижался, не просил, а как бы даже требовал», — успокаивал он себя.

Шел девятый час вечера, но было еще светло. Казалось даже, что солнце забыло спрятаться за горизонт и, по майскому обычаю, залить городок красным светом. В тишине пустой улицы Петр Петрович услышал, как щелкнул затвор замка. Обернулся. Лоскуткина взяла его под руку и, смотря в сторону, приглушенно сказала: — Пошли ко мне. Непривычный по ритму стук ее каблучков напомнил ему неровную работу собственного сердца при передозировке кукнаром. Оно тоже словно приволакивало, хромало.

Ее комнатка была не больше пятнадцати квадратных метров. Кровать, тумбочка, на ней старенький телевизор. В одном углу лежал чемодан, в другом стояла обувь, прикрытая газетой. По стенам на гвоздях висела верхняя одежда, а за дверью шумел облезший холодильник.

— Так я и живу. Правда, в бедноте, но не нищенствую, не отдалась зеленому змию, хотя в нашей деревне мои одноклассницы уже спились. Не скажешь, что им только по двадцать пять. Испитые физиономии, искалеченные жизни, полнейшее безденежье. Ты, Петр, присаживайся на кровать. Стула у меня пока еще нет». Она сама присела и потянула Парфенчикова за руку, дескать, не стесняйся, садись. Затем замолкла, словно ожидая с его стороны каких-то действий. Петр Петрович выложил деньги, облокотился о подушку, закрыл глаза и как-то позабыл о цели визита. Сколько времени прошло — трудно сказать. Но в какой-то момент он почувствовал ее прикосновение. «Петя, если ты устал и хочешь спать, раздевайся… Ложись. Впрочем, я могу сама тебя раздеть». Тут он с трудом разлепил веки: «А, это вы! Простите, я забылся. Ушел в себя». Осмотревшись, он вспомнил, где находится. Все было знакомо, а на подстилке перед кроватью лежали четыре пачки банковских билетов. «Это я их выложил», — мелькнуло в голове. Тут он окончательно уразумел, зачем явился в этот дом, но сейчас вся ситуация выглядела пресной, скучноватой и, в общем, дикой.

— Так мне раздеть тебя? — повторила она.

— Нет, спасибо, позже…

— Что, светло?

— Да, — сам не зная почему, согласился он.

— А как мне быть? Снять с себя платье? Лечь рядом?.. Ты же ребенка хочешь…

При этих словах господин Парфенчиков вдруг испугался. «А если у меня не получится? Я думал об отпрыске, о мутациях опийной спермы, об участии в эксперименте качественного обновления русского человека, а о главном-то себя не спросил: способен ли я на такое обычное мужское дело? Что-то не помню, чтобы в последнее время у меня шевелилось ниже пояса. Он как бы существует, висит себе тряпкой, даже нижнее белье его никак не ощущает. Вроде бы он есть, но в параличе, без подобающих функций, без малейшего интереса к своему предназначению». Катерина словно подслушала его переживания, потому что спросила:

— Как долго ты не был с женщиной?

Петр Петрович не хотел отвечать, но все же выдавил: