Александр Кабаков - Сборник рассказов

— Зато мальчишки дружат…

— А что им не дружить. В одном классе…

— Они и после школы — втроем…

— Это — да…

— Так, насчет памятника… Я выходная завтра… Съезжу, закажу, чтоб не откладывать… Деньги лежат…

— Молодцы мужики — собрали. Уложимся.

— На памятнике написать что-то надо, ну, кроме имя-фамилия…

— «Дорогому, любимому мужу».

— И моему «дорогому, любимому мужу».

— И моему…

— Так не бывает.

— Ну вот, приехали — «не бывает». Все знают, что он к нам троим ходил. И дети, опять же…

— «Трое в лодке, не считая собаки».

— Кобеля…

— А что, надо было нам всем вместе жить. А то бегал, бегал… и добегался…

— Ага, а он бы еще на стороне троих завел.

— Не завел бы. У него, кроме нас, никого не было…

— Он мне как-то раз сказал, что всех троих взял бы к себе… В шутку вроде, но с грустью получилось…

— Сейчас бы я согласилась, а тогда — нет.

— И я бы согласилась…

— Не хватило нам мудрости…

— Или дурости…

— Может, «помним и скорбим»?

— Так все пишут…

— «Вы, листочки, не шуршите, Алексея не будите».

— Ага. «Как хочется кричать от боли, что нет тебя на свете боле»…

— Надо так, чтобы все видели, что от нас.

— Ну, да, чтобы официально… хоть, после смерти…

В это лето я наконец-то собралась заказать бабушке памятник. Ходила по кладбищу, разглядывала, у кого какой. В основном из черного гранита, да и мастер, похоже, один: кладбище — сельское. Мелькали фамилии, фотографии, даты рождения-смерти. «Купцов Алексей Викторович», — прочла я на очередном граните. «Двадцать восемь лет», — подсчитала я. Молодой. А дальше — эпитафия: «Вера, Надежда, Любовь» — с большой буквы, как будто имена, — «всегда с тобой». Симпатичный парень улыбался с фотографии. Вдруг я заметила какое-то движение у основания памятника. Змея. Показалась и ушла вглубь. «А вот и мать их — Софья» — подумала я. Мудрость — с древнегреческого.

На психологическом тренинге было задание: придумать себе эпитафию. В голову ничего не приходило. Хотелось встать и уйти. По причине гордой застенчивости или просто по дурости я осталась, но так ничего и не написала. Дальше все торжественно читали свои эпитафии: «всегда с вами», «не проходите мимо», «она», «не отрекаются любя», «мне сверху видно все», «я знаю, чем все кончится»… Тут я вспомнила эпитафию, которую придумала себе Фаина Раневская, и выпалила: «Умерла от отвращения». А психолог сделал свое резюме: «Таким образом, — сказал он, — я украл тридцать минут вашей жизни».

С тех пор я пишу только короткие рассказы.

Их было пятеро. Все с разными фамилиями, но вылитые — мать. Тоськины — называли их в поселке. Начну сверху: Тоськина Валька, Тоськина Надька, Тоськин Сережка, Тоськина Верка, Тоськина Ленка.

Тося, их мать, была простая трудолюбивая женщина. Удовольствие она находила и в работе, и в отдыхе. Не отказала она себе и в удовольствии иметь детей. Ничего — одна справлялась. А что болтают — так ей плевать. «Поговорят, поговорят да перестанут», — была уверена в себе Тося. «Ну их к монахам», — говорила она.

Да и дети не подводили: две старшие — отличницы, Сережка — лучший в школе футболист, Верка с Ленкой — пока подрастали, но видно, что за старшими тянутся, Ленка с трех лет читала. Дом, огород — на детях. Каждый вечер Тося определяла фронт работ на завтра, а кому что — указывать не надо: обязанности свои знали.

Но все же Тоськиных в поселке считали неблагополучными. И многим казалось странным, что каждое лето я попадала в эту семью. Тоськины жили по соседству с моей бабушкой. Подругой моей была Тоськина Вера: по возрасту подходила. Сережка — старше нас на три года, но меня уважал и даже называл принцессой, когда я приходила к ним с утра с косичками, подвязанными «корзиночкой», в чистом отглаженном платьице и белых гольфах. Я отличалась от его стриженых босоногих сестер, и это никого не раздражало. Однажды он специально для меня поймал ужа, но я так орала, что он сунул его в холодильник и ушел. А мы потом боялись открыть холодильник, хотя очень хотелось компота.

Тоськина Ленка была маленькая и просто таскалась за нами. А когда она нам надоедала, Сережка с Веркой крепко пеленали ее в простыню. Как-то раз мы Ленку посадили в ведро и опустили в колодец — обошлось, слава богу…

В то лето старшие Тоськины, Валька и Надька, уехали на побережье подработать: в каком-то пансионате мыли посуду. Так что на хозяйстве остались Верка и я: Сережка — целый день в футбол, а за Ленкой еще следить надо было.