Эми Тан - Сто тайных чувств

Кто-то начинает смеяться, думая, что она шутит. Но мы с Кван видим, как глубоко ее потрясение. Она похожа на человека, которого предали, и именно я причинила ей боль. Наверняка она не раз видела собственное отражение в зеркале. Но смотрясь в зеркало, мы можем, поворачиваясь к нему под тем или иным углом, не видеть то, что не хотелось бы видеть. Камера смотрит на нас по-другому: она видит миллион серебристых крупинок на черном полотне, но никак не наш настоящий образ.

Ду Лили медленно уходит, и я хочу задержать ее, утешить, сказать ей, что я плохой фотограф, что у нее масса достоинств, которых камере никогда не увидеть. Я иду за ней, но Кван берет меня за руку и качает головой.

— Я поговорю с ней потом, — говорит она, и, прежде чем я успеваю ей ответить, меня окружают люди, прося их сфотографировать. «Я первая! Сначала меня с внучком!»

— Еще чего! — бранится Кван. — Моя сестра не нанималась бесплатно всех фотографировать! — Люди продолжают уговаривать: «Всего одну!», «И меня тоже!» Кван поднимает руки и кричит строгим голосом:

— Тихо! Большая Ма только что сказала мне, чтобы все удалились! — Крики понемногу стихают. — Большая Ма сказала, что ей надо отдохнуть перед переходом в загробный мир. Иначе она сойдет с ума от горя и останется здесь, в Чангмиане. — Ее товарищи тихо проглатывают это сообщение и друг за другом покидают комнату, добродушно ворча.

Когда мы остаемся одни, я благодарно улыбаюсь Кван.

— Что, Большая Ма и вправду так сказала?

Кван искоса взглядывает на меня и начинает хохотать. Меня тоже разбирает смех. Я благодарна ей за сообразительность.

Потом она добавляет:

— На самом деле Большая Ма велела сделать еще несколько фотографий, но на этот раз под другим углом. Она сказала, что на последней выглядит такой же старой, как Ду Лили.

Я застываю, застигнутая врасплох.

— Нехорошо так говорить.

Кван делает вид, что не поняла меня.

— Чего?

— Нехорошо говорить, что Ду Лили выглядит старше, чем Большая Ма.

— Но она старше Большой Ма минимум на пять-шесть лет.

— Как ты можешь так говорить?! Она моложе тебя.

Кван поднимает голову и внимательно смотрит на меня:

— Почему ты так думаешь?

— Ду Лили говорила.

Кван теперь обращается к безжизненному лицу Большой Ма:

— Знаю, знаю. Но поскольку Ду Лили вспомнила об этом, нам придется сказать ей правду. — Она подходит ко мне. — Либби-я, я должна рассказать тебе тайну.

На меня вдруг наваливается неимоверная тяжесть.

— Пятьдесят лет тому назад Ду Лили взяла на воспитание маленькую девочку, которую подобрала на дороге во время гражданской войны. Потом девочка умерла, и Ду Лили, обезумев от горя, решила, что теперь она — эта девочка. Я помню это, потому что девочка была моей подругой, и… Да, если бы она осталась жива, то была бы сейчас на два месяца моложе меня, а не старухой семидесяти восьми лет, как Ду Лили. — Кван внезапно прерывает свой рассказ и начинает спорить с Большой Ма:

— Нет, нет, не могу я ей это сказать, это слишком.

Я таращусь на Кван, таращусь на Большую Ма, думаю о словах Ду Лили. Кому и чему я обязана верить? В голове у меня мысли путаются, словно во сне, когда рвутся логические нити, связывающие слова. Ду Лили моложе Кван? Или ей семьдесят восемь? Может, призрак Большой Ма где-то рядом? А может быть, и нет. Все это правда и ложь, инь и ян. Какая разница? Будь разумной, говорю я себе. Если лягушки едят насекомых, утки едят лягушек, а рис дает урожай два раза в год, то зачем подвергать сомнениям мир, в котором они живут?

В самом деле, зачем подвергать сомнениям этот мир? Потому что я не китаянка, как Кван. Для меня инь никогда не будет ян, или наоборот. Я не могу принять на веру две противоречащие друг другу истории. Когда мы с Кван возвращаемся в Дом Большой Ма, я тихо спрашиваю:

— А как умерла дочь Ду Лили?

— О, это очень грустная история, — отвечает она по-китайски, — может, тебе лучше не знать.

Далее мы шагаем молча. Я знаю, она ждет, что я попрошу ее продолжить, и в конце концов говорю:

— Продолжай.

Кван останавливается и смотрит на меня:

— А ты не испугаешься?

Я думаю, качая головой: откуда мне знать, черт побери, испугаюсь ли я? Кван начинает рассказывать, а по моей спине пробегают мурашки, и это вовсе не от холода.

…Ее звали Булочка, и нам было по пять лет, когда она утонула. Мы были с ней одного роста, глаза в глаза, уста в уста. Только ее уста были молчаливы, а мои — болтливы. Моя тетя жаловалась, что я слишком много болтаю. «Если вымолвишь еще хоть слово, — грозила она, бывало, — я тебя прогоню. Я никогда не обещала твоей матери, что буду смотреть за тобой».