Эми Тан - Сто тайных чувств

— Что, в аварии сильно пострадало лицо?

Кван в недоумении.

— А, ты имеешь в виду бумагу, — отвечает она по-китайски, — нет-нет, просто положено прикрывать лицо.

— Зачем?

— Что? — Кван запрокидывает голову, будто ответ должен упасть с небес. — Если бумага поднимется, значит, человек все еще дышит и его рано хоронить. Но Большая Ма умерла навсегда, она только что мне об этом сказала. — И прежде чем я успеваю внутренне подготовиться, Кван убирает бумагу.

Конечно, Большая Ма мертва, но в ней нет ничего отталкивающего. На ее лице навеки застыло какое-то мучительное беспокойство. Я всегда думала, что после смерти лицо становится безмятежно-спокойным.

— Ее губы, — бормочу я по-китайски, — они так изогнуты. Похоже, она умирала в мучениях.

Кван и Ду Лили склоняются над Большой Ма.

— Может быть, — говорит Ду Лили, — но теперь она прямо как живая. А губы… Она всегда их кривила.

— Еще до того, как я покинула Китай, ее лицо было таким, обеспокоенным и недовольным, — соглашается Кван.

— Она, наверное, была тяжелым человеком, — замечаю я.

— О нет, — возражает Кван, — тебе так кажется только потому, что сейчас она одета для перехода в мир иной. Семь слоев для верхней половины тела, пять — для нижней.

Я показываю на лыжную куртку, которую Кван избрала в качестве седьмого слоя. Она переливчато-лилового цвета, с кричащими украшениями в юго-западном стиле. Это один из подарков, который Кван купила на распродаже в универмаге «Мэйсис» в надежде удивить Большую Ма. На самом видном месте красуется ценник — по-видимому, чтобы показать, что курточка недешевая.

— Очень мило, — говорю. Я бы сама сейчас не отказалась от такой куртки.

Кван светится от гордости.

— И практично, не промокает.

— А что, в загробном мире идут дожди?

— Шш! Нет, конечно! Там всегда одна погода — не холодно и не жарко.

— Тогда зачем ты сказала, что куртка не промокает?

Кван непонимающе смотрит на меня.

— Потому что так оно и есть.

Я пытаюсь согреть дыханием закоченевшие пальцы.

— Если в загробном мире такая чудная погода, зачем так много одежды — семь и пять слоев?

Кван оборачивается к Большой Ма и повторяет мой вопрос по-китайски. Потом кивает, будто разговаривает по телефону, и переводит ее ответ для меня, простой смертной:

— Большая Ма говорит, что не знает. Призраки и люди Йинь были так долго запрещены правительством. Она забыла все обычаи и их значения.

— А теперь, выходит, призраки разрешены правительством?

— Нет-нет, теперь просто людей не штрафуют за то, что призракам разрешают приходить. Но это правильный обычай — семь и пять, наверху всегда на два слоя больше, чем внизу. Большая Ма считает, что семь слоев — это семь дней недели, по одному слою на каждый день. В старые времена люди должны были оплакивать своих родственников семь недель, семью семь — сорок девять дней. Но сейчас мы уподобились иностранцам, несколько дней траура, и все.

— А почему внизу только пять слоев?

Ду Лили улыбается.

— Потому что два дня в неделю Большая Ма должна блуждать по загробному миру с голым задом.

Они с Кван хохочут так громко, что находящиеся в комнате люди оборачиваются и взирают на них с недоумением.

— Хватит, хватит! — кричит Кван, силясь подавить смех. — Большая Ма бранит нас. Она говорит, что нам еще рано так над ней подшучивать. — Успокоившись, Кван продолжает: — Большая Ма не совсем уверена, но она полагает, что пять слоев — это пять вещей, которые связывают простых смертных с этим миром: пять цветов, пять вкусов, пять ощущений, пять элементов, пять чувств… — Она вдруг останавливается. — Большая Ма, а ведь на самом деле семь чувств, а не пять, а? — Она принимается перечислять на пальцах: — Радость, гнев, страх, любовь, ненависть, желание… Еще одно — что это? А, да-да! Грусть! Нет, нет. Большая Ма, я не забыла. Как я могла забыть? Конечно, мне сейчас грустно, оттого что ты покидаешь этот мир. Как ты можешь так говорить? Прошлой ночью я плакала, и совсем не напоказ. Ты сама меня видела. Моя грусть была искренней, не поддельной. Почему ты всегда думаешь обо мне худшее?

— Ай-я! — кричит Ду Лили телу Большой Ма. — Не ссорьтесь теперь, когда ты уже умерла. — Она украдкой подмигивает мне.

— Нет, я не забуду, — говорит Кван телу Большой Ма, — петух, танцующий петух, не курица и не утка. Я уже знаю.

— О чем это она? — спрашиваю я.

— Она хочет, чтобы к крышке гроба был привязан петух.

— Зачем?

— Либби-я хочет знать, зачем. — Кван слушает около минуты, потом объясняет: — Большая Ма не уверена, но она думает, что ее дух должен воплотиться в теле петуха и улететь прочь.