Эми Тан - Сто тайных чувств

Когда полиция обыскала его квартиру, то обнаружила весьма необычный набор электрического оборудования: магнитофоны, прикрепленные к телефону, номеронабиратели, модуляторы голоса, пленки со всевозможными звуковыми эффектами и кучу всяких других приспособлений. Доусон не ограничивался телефонным терроризмом. Очевидно, он полагал, что от предыдущих жильцов в нашей квартире было слишком много шума, плохо сочетающегося с его ежеутренними медитациями. Пока они временно отсутствовали в связи с ремонтом, он просверлил отверстия в своем потолке и вставил туда динамики и прослушивающие устройства, позволяющие ему следить за соседями и пугать их дикими звуками.

Мое сочувствие моментально превратилось в ярость. Я хотела, чтобы Доусон сгнил в тюрьме. Все это время я медленно сходила с ума, одержимая мыслями о призраках, особенно об одном (точнее, одной), хотя ни за что бы в этом не призналась.

Теперь, когда я знаю правду, у меня словно камень упал с души, потому что когда живешь одна, игра воображения зачастую становится опасной. Мы с Саймоном встречаемся только по деловым вопросам, и как только обретем финансовую независимость друг от друга, заодно «разведемся» и с нашими клиентами. Вообще-то он должен вот-вот подойти, чтобы занести мне копию дерматологической брошюры.

Сейчас у меня торчит Кван — заявилась, как всегда, без приглашения. Я в тот момент звонила печатнику. Впустив ее, я вернулась в свой кабинет. Кван принесла мне домашние блинчики и, выкладывая их в холодильник, громко негодует по поводу скудости моих запасов съестного: «…Почему горчица, пикули, а где хлеб, где мясо? Как ты можешь так жить? И пиво!.. Почему пиво, а не молоко?»

Спустя несколько минут она вваливается в кабинет с улыбкой до ушей. В ее руках письмо, оставленное мной на кухонном столе: его прислали из журнала путешествий «Неизведанные земли», который принял наше с Саймоном предложение сделать фоторепортаж о китайской сельской кухне.

Когда я получила это письмо накануне вечером, то испытала чувства человека, который выиграл в лотерею и тут же вспомнил, что выкинул билет. Боги удач, совпадений и несчастий сыграли со мной злую шутку. Всю оставшуюся часть дня и значительную часть ночи я провела, размышляя о неожиданном повороте событий, проигрывая в уме сцены наших объяснений с Саймоном.

Я представила, как он читает письмо, восклицая:

— Боже! Это невероятно! Когда мы едем?

— Мы никуда не едем, — равнодушно отвечу я, — я все отменила.

А он воскликнет что-то вроде:

— Что ты хочешь этим сказать — «я все отменила»?

А я отвечу:

— Как ты мог даже подумать, что мы куда-то поедем вместе?

И тогда, возможно, Саймон скажет, что он все-таки поедет, взяв с собой другого фотографа. При одной мысли об этом в жилах у меня вскипала кровь.

Я скажу ему:

— Нет, ты никуда не поедешь, поеду я одна и возьму с собой другого журналиста, лучшего, чем ты.

А потом разразится грандиозный скандал, сопровождаемый градом оскорблений по поводу морали, этики деловых отношений и сопоставлением наших способностей. Сцены выяснения отношений не давали мне уснуть всю ночь.

А теперь Кван, восторженно размахивая письмом, вопит:

— Ооооо! Ты и Саймон ехать в Китай! Хочешь, я поехать с тобой, буду ваш гид, буду переводить, буду торговаться? Конечно, я сама оплатить свою дорогу. Много лет я хотеть поехать туда, увидеть моя тетенька, моя деревня…

— Я никуда не еду, — обрываю я.

— А? Не едешь? Почему?

— Ты знаешь почему.

— Я знать?

Я поворачиваюсь к ней лицом и, глядя ей прямо в глаза, говорю, отчеканивая каждое слово:

— Саймон и я разводимся. Или ты забыла?

Она обдумывает мой ответ в течение нескольких секунд, а затем выпаливает:

— Можете поехать как друзья! Почему не поехать как друзья?

— Кван, прекрати, пожалуйста.

Она скорбно смотрит на меня:

— Как жаль, как жаль, — стонет она и выходит из моего кабинета. — Как два голодные люди, спорить-спорить, бросать рис на землю. Зачем делать это, зачем?!

Когда я показала письмо Саймону, в его глазах показались слезы. За все годы, что мы знаем друг друга, я ни разу не видела его плачущим — ни во время просмотра тяжелых фильмов, ни даже когда он рассказывал мне о смерти Эльзы. Он смахивает слезинки со щек. Я делаю вид, что ничего не заметила. «Боже, — говорит он, — то, о чем мы так долго мечтали, сбылось. Но мы уже теперь не те…»

Мы молчим какое-то время, воздавая дань уважения нашему браку в благочестивой тишине. Наконец я собираюсь с духом и говорю: