Эми Тан - Сто тайных чувств

Нет!!! Я ни в чем не виновата, ни слова больше, хочу закричать я. Потому что всякий раз мои предательства оборачиваются любовью, которой рано или поздно придется расплачиваться. Мы обе знаем: она доказала мне свою верность, в один прекрасный день это должна буду сделать я.

Но если даже я отрублю себе обе руки, толку не будет. Кван уже сказала, что никогда меня не оставит. Однажды взвоет ветер, и она, сжимая в руке пучок соломы, улетит в Мир Йинь.

«Пора! Поторопись! — прошепчет она мне сквозь бушующую непогоду, — только никому не говори. Обещаешь, Либби-я?»

Около семи утра звонит телефон. Только Кван может звонить в такой ранний час. Я жду, пока не включится автоответчик.

— …Либби-я? Либби-я, ты там? — шепчет она. — Это твоя большая сестра… Кван. Мне нужно что-то важное сказать… Ты хочешь знать? Прошлая ночь видеть тебя и Саймон. Странный сон. Ты идти в банк, проверить сбережения. И вдруг в банк вбежать грабитель! Скорее! Ты спрятать кошелек. И грабитель забрать деньги у всех, кроме тебя. Потом, уже дома, ты проверить кошелек — ой! — его нет! Не кошелек, сердце! Скрали! Теперь нет сердца, как жить? Нет сил, нет румянец, бледная, грустная, усталая. Президент твоего банка говорить: «Я взять взаймы твое сердце, никаких процентов, получишь обратно, когда захочешь». Ты смотришь его лицо — знаешь, кто это? Угадай, Либби-я!.. Саймон! Да-да, он дать тебе свое сердце… Видишь? Все еще любит тебя… Либби-я, ты мне верить? Это не просто сон… Либби-я, ты меня слышать?

Благодаря Кван я научилась запоминать сны. Даже сейчас я могу припомнить восемь, десять, дюжину снов; я научилась этому, когда Кван выписали из психушки св. Марии: я, бывало, еще и не пробудилась, а Кван уже спрашивает: «Эта ночь, Либби-я, кого ты повстречать? Кого видеть?»

А я, полусонная, ловлю обрывки ускользающего мира, а затем возвращаюсь в реальную действительность, чтобы поведать ей о том, что я там увидела — потертые туфли, скалу, с которой я упала, лицо моей матери, ее голос, зовущий меня из бездны. Кван начинает допытываться: «Где ты была до того?» И я устремляюсь еще дальше, к предыдущему сновидению, и так без конца, тысяча жизней, которые зачастую обрываются смертью. Мгновения, отделяющие жизнь от смерти, я никогда не забуду. В течение долгих лет, проведенных во сне, мне довелось попробовать пепел, падающий с небес туманной ночью, и увидеть, как тысячи копий вдруг вспыхнули, подобно языкам пламени на вершине холма. Мои руки ощупывали каменную стену, изучая каждую ее неровность. Я ждала, когда меня убьют… Помню этот невыносимый мускусный запах, — мой собственный запах! — когда веревка сдавила мне горло… тяжесть, которую я ощущала, паря в невесомой вышине… Я слышала собственный сдавленный крик, раздавшийся в момент, отделяющий жизнь от смерти.

— Что увидела после смерти? — всегда спрашивала Кван.

— Не знаю, — я недоуменно качала головой, — я закрыла глаза.

— В следующий раз открой глаза.

В детстве я была уверена, что все рассматривают сны как другую жизнь, другое «я». Так поступала Кван. После возвращения из психушки она каждый вечер рассказывала мне «сказку на ночь» о них, людях Йинь: о женщине по имени Баннер, мужчине по имени Кейп, одноглазой разбойнице, Человеке-из-двух-половинок. Она убедила меня, что все эти призраки — наши друзья. Я ничего не рассказывала о них ни маме, ни папочке Бобу.

Когда я наконец уехала в колледж, тем самым избавившись от мира Кван, было уже слишком поздно. Этот мир уже проник в мой разум, и ее призраки отказывались покидать мои сны.

— Либби-я, — шепчет она по-китайски, — не помню, говорила ли я тебе, что обещала мисс Баннер перед тем, как нас не стало?

Я притворяюсь, что сплю, а она продолжает:

— Я, конечно, не могу точно сказать, как давно это было. Время течет по-разному, меняясь в зависимости от жизни… Но мне кажется, это был 1864 год… Было ли это по китайскому лунному календарю или по западному летоисчислению, я не уверена…

В какой-то момент я засыпала, но никогда не помнила, в какой именно. И что было ее сном, а что — моим? Где они пересекались? Каждую ночь она рассказывала мне эти истории, а я лежала в своей постели, притихшая, беспомощная, страстно желая только одного — чтобы она наконец заткнулась.

…Да-да, теперь я уверена, это был 1864-й, я вспомнила, этот год так странно назывался, только послушай, Либби-я, — Йи-ба-лиу-си. Мисс Баннер говорила, что это значит: «Умри, потеряв надежду». А я сказала, нет, это значит: «Мертвые не воскреснут, но надежда пребудет с тобою». Китайские слова такие многозначные, все зависит от того, что в твоем сердце. Как бы то ни было, это был год, когда я подавала мисс Баннер чай. А она подарила мне музыкальную шкатулку — ту, которую я однажды стащила у нее, а потом положила обратно. Я помню вечер, когда она показала эту шкатулку. В ней были дорогие нам вещи, о которых мы не хотели забыть. Мы были одни в Доме Призрака Купца. В этом доме мы прожили с остальными Почитателями Иисуса шесть лет. Мы стояли около Священного куста, на котором росли волшебные листья — именно из них я заваривала чай. Только теперь куст был срезан, и мисс Баннер сокрушалась, что позволила Генералу Кейпу убить этот куст. Такая жаркая печальная ночь, вода, струящаяся по нашим лицам, пот и слезы, цикады, стрекочущие громче и громче, а потом внезапно умолкающие. Позже мы стояли под аркой, испуганные до смерти. Но в то же время мы были несказанно счастливы знать, что у наших бед была одна и та же причина. В тот год сгорели наши небеса.