Рябой ощерился:
— Мы, может, пристрелить тебя пришли. А? Что на это скажешь, умник!?
— Пристрелить меня Идрис пришёл бы лично. Он бы не уступил меня вам.
— Ле, ты, хайван! — с бешенством зарычал второй, направил на него автомат и щёлкнул предохранителем. — Я тебя, сейчас, в натуре пристрелю! Хабаришь много не по делу!
Но рябой тут же схватил рукой ствол и отвёл его в сторону.
— Э, ты, Алишка, тоже рога не включай, в натуре.
— Да чё «не включай»! Этот козёл пусть свою пасть вонючую закроет! — истерично выкрикнул тот.
Брызги слюны, мелкими капельками разлетавшейся из его рта, попали рябому прямо в лицо. Он брезгливо вытерся краем рукава.
— Ле, я тебе конкретно говорю: не быкуй! Слышишь? Не быкуй! — он взмахнул рукой и, сам наклонив голову по-бычьи, налитыми кровью глазами уставился на Алишку. — Не быкуй, в натуре!
Тот раздражённо цокнул языком и замолк нехотя, продолжая глядеть волком на гадальщика, по-прежнему сидящего неподвижно.
Он хранил молчание. Его глаза постепенно привыкли к яркому фонарному свету, и он больше не морщился и не щурился, а смотрел вперёд просто и спокойно.
— Э, слушай сюда, — заговорил рябой нетерпеливо, — Твоё предсказание и правда сбылось. Как ты всё это угадываешь, я не знаю. Наверное, тебе в натуре шайтан помогает.
Он остановился на мгновенье, переведя дух и облизав языком сухие воспалённые губы. Затем выпалил:
— Идрис вчера стал шахидом.
Гадальщик молчал.
— Министру опять повезло. Мы не смогли его завалить и сами потеряли много людей, — продолжил ваххабит. — Почему ты не предупредил, что ничего не получится? Почему не сказал, что так будет?!
Слова рябого перешли в крик — надрывно злой, истеричный.
— Я говорил, — возразил гадальщик, — но вы не захотели меня услышать.
— Да чё ты говорил?! — рябой резко взмахнул рукой. — Ты там сидел весь на умняках. Непонятные вещи толкал: Ормузд-хремузд, Ари-ман-хайван! Добро и зло, туда-сюда. Ты что, не мог просто Идрису объяснить: ле, так и так, мол, не ходи туда? Ведь ты же знал всё заранее!
Лицо его побагровело, и глубокие рытвины на щеках налились кровью. Жилы на короткой шее вздулись, и острые волчьи зубы скалились в бешеной гримасе. Глаза сверкали, но в них сквозь злобу проступал суеверный страх.
— Я — гадальщик, а не пророк — последовал короткий ответ.
— Гадальщик, — скрипнул рябой зубами. — Шайтан ты, а не гадальщик.
Он резко повернулся и хотел выйти. Но вдруг остановился и обернулся назад.
— Идрис дал слово. И я тебя отпущу. Но если ты кому-нибудь скажешь, что был здесь, я приеду в Город Ветров и лично отрежу тебе голову. Ты понял?
— Лучше отрежь сейчас, — ответил гадальщик тихо и устало закрыл глаза.
— Да ты, хайван! — выкрикнул рябой и ухватил его за ворот рубахи, с силой рванув на себя. — Ты мне здесь на хрен не нужен! На хрен! Я тебе просто говорю: если чё — ты здесь не был и никого не видел. Ты понял, ишак?!
Он резко замахнулся правой рукой, но не ударил. Его кулак замер неподвижно в воздухе. Глаза, с красными, набухшими прожилками сосудов, расширились широко, а в уголках рта выступила белесая пены.
— Понял, — коротко ответил гадальщик.
— Вот так, — проворчал рябой и медленно опустил руку.
Не дожидаясь рассвета, ему вновь залепили рот пластырем, надели на голову мешок, выволокли наружу и, ругаясь сквозь зубы, долго тащили на себе куда-то сквозь росистую траву и колючие кусты. Потом его затолкали в машину, на заднее сидение. Рядом, почти вдавив его в дверцу, привалился кто-то тяжёлый и мясистый. От него несло застарелым запахом пота и грязной, давно нестиранной одежды. Машина тронулась. Из магнитолы нёсся гнусавый голос Тимура Муцураева. Ехали долго, то и дело переговариваясь с кем-то по рации.
Машина остановилась внезапно. Мясистый, не говоря ни слова, схватил гадальщика за шиворот и быстро вытащил наружу. Грубо бросил наземь, в колючие-преколючие кусты ежевики. Несильно пнул ногой по рёбрам.
— Живи, сука! — буркнул злой голос над ухом.
Громко хлопнула дверца, и автомобиль умчался, обдав напоследок гадальщика жаркой удушливой пылью.
Он с трудом приподнялся и сел, поминутно вздрагивая и болезненно морщась — ежевичные побеги оплетали его тело словно гибкие щупальца, сдирая кожу острыми, словно колючая проволока, загнутыми скребками своих шипов. Медленно высвободив руки, стащил с головы мешок и осторожно, стараясь не ободрать едва затянувшийся коркой пораненный подбородок, отлепил ото рта пластырь.
Читать дальше