Рязанов Михайлович - Ледолом

Спокойно спускаемся с округлой крыши сенок по двери, и Вовка предлагает полакомиться варёными раками. Прощальная трапеза. И откуда только словечко такое выудил — «трапеза»?

— Кремлёвская жратва! Только соли нет. Но мясо рачье — сладкое. Пальчики оближешь, — бахвалится Вовка.

— Я бы не прочь. Но где эти чу́дные раки? Их ещё предстоит наловить. А «ястребковое» время идёт неумолимо.

— Пора шевелиться, — отвечаю. — Не до раков.

— Уже! Как голубчики, с нетерпением нас поджидают. Я и раньше их хрумал, да стеснялся тебе предложить. Когда в блокаде, как в капкане, очутились, то собак и кошек всех поели. Я сам в мышеловку длиннохвостых заманивал. Плохо почему-то ловились. Хитрые. На сало шли, бестии. Да на мертвечину. Слухи ходили: с поличным цапали людей, которые человеческие трупы ели. Говорили, что людоедов на месте расстреливали. Чтобы они и на живых не повадились нападать. Только ты об этом никому ни гу-гу. Не подведёшь? Нас всех предупредили, чтобы мы молчали. А кто проговорится — под суд. За распространение ложных паникёрских слухов. Раки тоже всякую падаль жрут. Но вкус у них — а-ри-ста-кра-тический! Ты не бзди, мы же их распотрошим, всю дрянь из них вытряхнем. Я подумал: вдруг ты брезгливый, откажешься, — разоткровенничался Вовка.

Я поклялся, что никому его слова о людоедстве не передам. Ужас какой!

А насчёт раков сказал: он ошибается. Они разными мелкими речными животными питаются. И напрасно обо мне так думает, что я такой привереда.

— Никакой я не брезгливый. И вообще, отец до войны, когда пиво пил, то раками закусывал. Солёными. С дядей Лёшей Гладковым. Племянником знаменитого писателя, который «Цемент» написал. Я не читал, но из их разговоров понял.

— Хорошо. Тогда — арш! На Миасс. К заводу «Ка четыре». Где мы бутылки вылавливаем. Там нас ждёт царский прощальный обед. Точнее — завтрак, — пригласил начштаба. — Лады? И сразу на фронт!

Мы посеменили по улице вниз, туда, где вплотную к воде, окружённые заборами, стоят корпуса завода, о котором пацаны судачили, что он «секретный». Но что для нас, будущих разведчиков, эти «секреты»! Мы точно знали, что на нём производят оргстекло. Для танков. Пуленепробиваемое.

…Незаметно подобравшись к кромке забора и воды, Вовка откуда-то из-под доски вытащил мешок и заявил беспрекословно:

— Я всё сам! Я угощаю!

Он вынул из него (ведь где-то, не в первый раз удивляюсь, разыскал!) несколько пустых консервных банок. Дно самой большой проткнуто гвоздём десятки раз. Как решето. Или тёрка. Извлёк заранее припасённые плоские речные гальки. После развязал тряпицу, в которой оказалось две-три пригоршни серых колотых камушков карбида. Пошарил в недрах мешка и снова всё сложил в него.

— Щас. Ноги бы не распороть… Кана́ем, [90] Канаем — идём вместе, пошли вместе (уличный жаргон). друг.

За забором, покосившимся в сторону Миасса под напором горы бутылок — с двухэтажный дом, мы, преодолев метров пять — шесть, пристроились. Каких только здесь во время ранишних посещений не обнаруживалось сосудов по цвету и объёму! Много дореволюционных. Например, из-под коньяка некоего господина Шустова. Такие, кстати, в ларьках сбора стеклотары не принимали, уж мы-то знали. Откуда такие древние сосуды сюда попали — загадка. Некоторые очень красивые: коричневые, красные, зелёные, витые, пузатые, графины в мелких трещинках — прозрачные, словно хрустальные.

Часть стеклотары при пополнении переваливалась через забор в Миасс. Она считалась нашей законной добычей. Мы вылавливали сосуды, гоняясь по реке за торчащими из воды горлышками. Утонувшие бутылки нащупывали пальцами ног в иле и вытягивали их из мягкого, бархатного дна. Если же сосуд плотно засасывало, приходилось нырять, хватать его за горлышко и быстро выкапывать из грунта. Сколько раз мы резали при этом пальцы рук и ног! У меня кровотечения быстро останавливались, а у Вовки… малокровие! Нелегко они нам давались, эти бутылки, — кровью. Правда, и деньги за них платили немалые — двенадцать копеек штука! Если хорошо потрудиться, то можно быстро приличную сумму скопить. И на эти денежки купить на базаре интересные книжки.

У кромки воды, под забором, на растрескавшейся изогнутыми лепёшками полоске суши, мы облюбовали укромное местечко (нас видно было только с реки), выбрались на этот крохотный сухой участок, и Вовка категорично повторил:

— Я всё сам сделаю. На прощанье.

К перечисленным ранее мною вещам из мешка ещё кое-что добавилось: серого цвета пятнистый камешек — «огниво», кресало из куска напильника и трут в медной трубке, которую, пускаясь в плаванье на наш островок, начштаба держал в зубах, чтобы не замочить.