Рязанов Михайлович - Ледолом

Всё. Разглядывание себя в зеркало прекращаю. И беседу с собой — тоже.

Решив пойти после почти недельного прогула на работу, я опять через Колю рискнул попроситься к Николаю Демьяновичу — снова на ремонтно-механический завод. Почти два прошедшие года я с ребятами поддерживал товарищеские отношения. А это было непросто. Иногда очень даже непросто. Дружил я по-настоящему с Колей Шило. А пытался якшаться с остальными пацанами. Судя по всему, они на меня особого зуба не имели — знали и, главное, поняли, почему мне пришлось из родного дома добровольно уйти. На их поддержку я теперь и рассчитываю. На их прощение. Несколько дней я угробил на получение паспорта. Мама всё это время уговаривала меня «поискать» работу в Челябинске. Почище.

В нагрянувшее воскресенье я встретился с Колей, объяснил ему, не тая ничего (как бы там ни было, увольнительную обязан был получить), и он обещал поддержать за меня «мазу» [411] Маза — защита (феня). перед Николаем Демьяновичем.

Он отнёсся к моей просьбе, хотя меня постоянно терзали сомнения, сочувственно. Только одно неприятное предупреждение сделал: чтобы родители более ко мне не приходили. «Не качали права». [412] Качать права — доказывать собственную правоту (феня блатных и партчиновников). Значит, мама побывала здесь, пока я возился с получением паспорта. Я пообещал.

Застав маму на кухне, признался ей, что продолжу работу на том же заводе в Смолино. Я догадывался, почему ей не нравится смолинский коллектив. Но меня связывало с коммунарами слово чести, данное при приёме.

Ожидая истерики, запрета, требований лучше устроить своё будущее и прочих «сюрпризов», я даже удивился, что к моему решению она отнеслась спокойно. Вероятно, папаша убедил её: пусть уходит хоть куда, лишь бы ему «глаза не мозолил».

Но всё-таки спросила:

— А получше другого ничего не мог подыскать?

— Меня этот завод устраивает. Буду на слесаря учиться.

Конечно, не обошлось без слез. Я видел, как они текли, поблёскивая, по её щекам.

У меня комок застрял в горле. Но вспомнил, что мне уже шестнадцать, и я не собираюсь всю оставшуюся жизнь держаться за её юбку.

— А с пути истинного они тебя не собьют? Попадёшь в какую-нибудь шайку…

— За себя, мама, ручаюсь. Твёрдо. Не беспокойся.

— Все они какие-то бывшие беспризорники…

— Вот именно — бывшие. А в настоящее время зарабатывают на хлеб своим горбом. Не виноваты же они, что без родителей остались…

— Это, разумеется, так. Но у тебя-то…

— Давай об этом не будем затевать разговор: живы мои родители или нет, главное — оставаться честным человеком.

— Ты своё-то заберёшь или здесь оставишь?

— А что тут моё? Книги.

— Вещи разные.

— Кое-что из одежды, если позволите, возьму. Когда понадобится.

— Забирай, что нужно. Тебе собрать или сам?

— Сам. Если и отец не против, по воскресеньям буду проведывать. Как прежде. Когда прогул отработаю.

— Приходи, конечно же. Только душа у меня по тебе всё равно болит.

— Не переживай. Всё будет хорошо. Паспорт на всякий случай оставляю у вас. В пятом томе «Жизни животных» Брема будет лежать.

— А как же тебя на работу без паспорта примут? Не положено.

— Так меня никто и не увольнял. Паспорт показал воспету. Сегодня уже не пойду — завтра. Последний раз дома переночую.

Мама заплакала вновь, закрыв лицо ладонями.

— Не надо, мама. Деньги лишние от зарплаты останутся — поделюсь с вами. Отец как-то говорил, что моя помощь не помешала бы.

— Да ладно. Какая там помощь. На пропитание себе заработал бы. А если трудности материальные возникнут, ты мне, сынок, скажи. Обязательно. Только так, чтобы отец не слышал.

Да, уютно папаша устроился в своей КЭЧ — всё чаще со службы возвращается навеселе. И пахнет от него водкой и пивом.

Какой-то сослуживец у него появился. По-нашему, по-уличному, кореш. Майор. Что ему, рядовому запаса, очень льстит: собутыльник — офицер. Отец иногда в разговорах с мамой называл его, вероятно, по фамилии — Пахряич.

Я давно знал, куда они после службы заходят «заправиться»: в ресторан «Арктика», что открылся после окончания войны на улице Кирова. Об этом своём случайном открытии я умолчал. Там они «под рюмашку» вспоминали и смаковали эпизоды своих фронтовых биографий, о чём, возвратившись, отец пересказывал маме.

Утром, тщательно выбрившись трофейной опасной бритвой «Золинген» и густо оросив физиономию «Тройным» одеколоном, в выглаженной мамой военной форме из дорогого материала, но без погон (воинское звание у него было ефрейтор), начистив до зеркального блеска хромовые, тоже новые, сапоги, он чинно отправлялся в свою КЭЧ, [413] КЭЧ — квартирно-экономическая часть. и это всё повторялось будто по расписанию — изо дня в день. Служил он поначалу рядовым бухгалтером, но через некоторое время его заметило высокое начальство, и он стал руководителем этой «конторы» (как сам называл её) — начфином.