Рязанов Михайлович - Ледолом

У меня не хватает мужества оглянуться: продолжает ли обличительную речь тётя Таня и не узнала ли она меня? Не отнимая шапки от лица, шагаю по ступеням, поглядывая осторожно и внимательно под ноги, — не загреметь бы вниз — костей не соберёшь.

Находясь среди людей, ощущаю их близость и свою неодинокость. Горе, нывшее во мне нудным старушечьим голосом, постепенно приглохло, отступило. Но оно невидимкой притаилось где-то внутри, готовое в любой момент наброситься на меня, напомнить об утрате дома, родных — сейчас моей самой острой боли. И ещё не отпускала мама, постоянно возникая, скорбная, перед глазами.

— Идём дрыхнуть, — пригласил Генка, видя, что мне невмоготу.

— К вам, что ли?

Наш диалог заглушал и прерывал треск нагреваемой воды.

— Тебя рази домой зову? Под бак.

— Куда?

— Под бак. На чердаке. Лафа! Ташкент!

— А пустят нас?

— Какой дурак об таком спрашиват? Канаем — и всё.

Мы поднялись на третий этаж. По металлической громыхающей лестнице пробрались под самый потолок. Генка толкнул плечом маленькую, обитую ржавым железом дверцу, и на нас вмиг обрушились трескотня и какой-то густой обволакивающий гул. Там, в утробе чердака, рычал и клацал зубами большущий железный зверюга.

Генка захлопнул дверцу, и мы очутились в полной темноте. Со всех сторон нас долбил грохот, от которого содрогался решётчатый пол.

— Дай пять! — выкрикнул мне в ухо Генка.

Спотыкаясь, я волочился за поводырём, пока не наткнулся на тёплый, мне почудилось, вибрирующий бок, вероятно, огромной цистерны. Гундосик потащил меня дальше, вдоль этой ёмкости, в которой оружейными залпами трещала и шумела падающая вода, нагнетаемая, вероятно, мощным насосом.

— Лезь сюды, — еле расслышал я Генкин приказ. — На карачки становись.

Я опустился на четвереньки, подлез под брюхо цистерны и пополз вслед за Генкой.

— Сюды легай. Курорт! И дяди-гади не заметут — им досюдова не пролезть — больно толстые.

— Здесь и милиция бывает?

— А ты думал? Взрослых имают.

— Кого — взрослых?

— Блатных. Вороваек [311] Воровайка — воровка (феня). разных, шалав. [312] Шалава — проститутка (феня). Бродяг. Которы от хозяина [313] Хозяин — начальник концлагеря. Так же блатные называли Сталина (феня). из лагеря освободились. Или чесанули из зоны. [314] Зона — концлагерь (феня). Ну, всех, у кого свово дома нету.

— Разве есть люди, у кого нет своего дома?

— Ты што — совсем глупой?

Я и в самом деле полагал, что у каждого человека есть или должен быть где-то свой дом, — а как же иначе? Оказывается…

Мне от Генкиной реплики даже неловко перед ним стало — за свою наивность.

— Засмалим? — предложил Генка.

— Куришь?

— Махру. Чинариков [315] Чинарик — окурок (общенародное). насбирал на транвайной астановке — на пару «козьих ножек» [316] Козья ножка — цигарка, свёрнутая особым образом (народное). с походом будет. А ты? Слабо?

— Не курю. Тошнит с табаку. Отец курит, как паровоз, всю жизнь. У меня от его «Беломора» сызмальства горло болит. Мы с пацанами баловались: листья сирени курили — тоже противно.

— А я и вино пил. Лёня Питерский угощал. Вкус — заебись! И весело так! Быдто летишь. Погодь-ка, я сичас. У меня заначка с прошлого раза осталася.

Генка куда-то стал протискиваться, в какую-то щель, наверное очень узкую, и даже заехал мне в бок своими рваными опорками.

Когда Гундосик уполз, меня полоснула жуткая мысль: а если он не вернётся и я останусь один — что тогда? Выхода-то даже не найду.

— Не стибрили! — ликующе выкрикнул Генка. — Тута!

— Кто?

— Шекспир. Держи. Из дома сюды притаранил. [317] Притаранить — принести, притащить (народное). Чтобы не стырили. [318] Стырить — принести. Имеет и другие смысловые значения — украсть, например (феня). И в ей — фантики [319] Фантики — обёртки конфет. заначил. [320] Заначить — спрятать (феня). А счас рюхнулся: [321] Рюхнуться — вспомнить, опомниться (феня). не обшмонал [322] Шмонать — обыскивать, шмон — обыск (феня). ли хто мою заначку — и тю-тю… Сухарики будешь?

Я общупал твёрдый картонный пупырчатый переплёт уже знакомой мне книги — Генкиного сокровища, тома, изданного Брокгаузом и Ефроном. Ещё до революции. Помнится, в тысяча девятьсот втором году. С картинкми.

— А ты прочитал книжку-то?

— Шекспира?

— Ну да.

— Всего. И другорядь. Многих листов нету. А то, что осталось, — всё прошерстил. Некоторые твёрдые знаки сначала не понимал, а посля дотумкал, что это «е» такое.