Рязанов Михайлович - Ледолом

— Сначала хотел к Феде Грязину попроситься, а потом вспомнил: его же ещё в позапрошлом году охранник, сопроводитель продуктовой машины, застрелил. С Косолаповым. До сих пор не верится, что его в живых нет. Заглянул к вам. Там пьянка-буска. [273] Пьянка-буска — пьянство до потери сознания (уличное выражение). Какие-то мужики бухие. [274] Бухой — пьяный, бухаловка — выпивка, пьянство (уличная феня). Тётя Паня, спасибо, сказала, где ты. И что ты дома не живёшь — ушёл. Я подумал: где-то же ты ночуешь? Возможно, и мне там найдётся место. Если не у Мироеда, конечно. С ним мы давно не ладим. Гадкий он человечишко.

— Не сумлевайся, Гера. Где одному есть место, тама и двам найдётся, в масть сказал. Ежли потесниться. А в тесноте — не в обиде. Я сам на птичьих правах ошиваюсь. Да ничево, не бзди. Вовку видал?

— Его в комнате не было. Не знаю. А мужики те — уголовные морды. Из тюряги, что ли?

— Значит, ты ево не усёк. Был он тама.

— Кто?

— Да Вовка жа. Ён, када пьянка-гулянка, под кровать — нырь! И тама кайф ловит: тепло и мухи не кусают. Воши только кусаются. И клопы. Во какия! Как тараканы.

В этот момент мы как раз проходили мимо окон квартиры Сапожковых, занавешенных с внутренней стороны какими-то серыми дырковатыми тряпками, похожими на старые заношенные портянки. Возможно, когда-то они служили детскими одеялами Вовке или Генке.

— Ему щас тама Ташкент! Под кроватью. Лежит себе, как барин и хуй дрочит. Его зеки научили, когда в гадючнике сидел. Мамка справку, что он дурачок, дядям-гадям принесла, ево из седьмого отделения выпустили. Всю дорогу теперача дрочиловкой заниматца. Зырит в окошко: баба идёт или девчонка — сразу трухает. По мнению. Ему мамка навяливала: чо суходрочкой занимасся, давай со мной. Я тебе, грит, подмахну, как родному. Он жа дебильный, не кумекат, што с мамкой низзя, — согласился. А ей, пьяно́й… Я им тада шухер [275] Шухер — шум, скандал, тревога (феня блатарей). устроил. На мамку набазлал. А Вовка, дурачок, ни хера не соображат.

— Да разве такое может быть? — усомнился и удивился я.

— Могёт, ишшо как могёт. Опосля она ему всё едино дала. Я её ругал — а она только смеётца. Грит: я ему подмогнуть хотела. Ничо себе — помочь!

— Ушам своим не верю…

— У ево тама под кроватью старый бушлат. Как перина! Один зек из тюряги выскочил и нам оставил. А Вовка ево втихую себе прибрал. Да ему, зеку тому, он и на хрен не нужо́н был. Ён на гоп-стоп [276] Блачнуть (раздеть) на гоп-стоп — ограбление (воровская феня). фраера какова-та блачнул. В одних носках оставил. Кирнова. [277] Кирной — пьяный, кирять — выпивать, кир — выпивка (феня). Под киром то ись. Барахло к нам приволок, перелицевался, [278] Перелицеваться — переодеться в другие шмотки (феня). а зековские все тряпки велел в печке пожечь. А Вовка все те тряпки под кровать затаранил. [279] Затаранить — затащить (уличное выражение), таращить — нести (феня). Теперича живёт как фон-барон.

Мы миновали наши ворота, и сердце ёкнуло у меня, рядом — здание нарсуда. Когда-то на чердаке этого дома находился штаб нашего тимуровского отряда, а на втором этаже жил Вовка Кудряшов, наш комиссар. Всё это вспомнилось с такой тоской — хоть плачь. Как хорошо нам тогда было! Было да сплыло.

Я шагал с Генкой неизвестно куда, он что-то рассказывал, а я думал о случае с тётей Пашей и Вовкой — чудовищно!

— Я ещё никогда такого не слышал, Ген. Ну, что ты рассказал… о матери…

— Какие твои годы, Юра! Ишшо не такое услышишь. А ты ни разу не шворился? [280] Швориться — совокупляться (уличная феня).

— Нет. А что?

Меня несколько задело, что Генка разговаривает со мной, как с младшим, а ведь я его на четыре года старше и помню его шустрым малышом. Выходит, ему только одиннадцатый. А он меня поучает. Да ещё с такими нескромными вопросами лезет.

— И живой кунки не видал?

— Почему не видел? Видел. И много. В женской бане на Красноармейской. Нас со Стасиком мать туда мыться водила. Пока какая-то старуха хай не подняла на всё отделение. На маму как закричит:

— Ты что, своих сыновей будешь в женское отделение водить, пока они на баб не полезут?

Сумасшедшая какая-то. С чего бы я на неё полез? Дура!

Мама, конечно, доказывала, что мы ещё дети маленькие, но старуха разъярилась и даже банщицу позвала, чтобы нас из мойки вытащили. А кунки — голые или лохматые — ничего особенного. Что есть они, что нет, мне безразлично.

— А сколь тебе лет было?