Рязанов Михайлович - Ледолом

— Кустюм дай.

Набросив на плечи пиджак, кивнул Тольке:

— Хляй [184] Хлять — идти, следовать. Имеет и другие смыслы (феня). за мной… Масть сёдня прёт — одна «краснота».

— Я тоже, — пробубнил Вовка, порываясь вслед за Лёнчиком и Толькой.

— А ты тут стой, дурак, — быстро произнёс Лёнчик и нырнул в толпу вместе с Мироедом.

Вовка заплакал, размазывая слёзы по физиономии.

Вот так встреча! Ну и гад! В такой день, в такой великий праздник он по чужим карманам шарит! И они — с ним… И у кого украл! У защитника Родины. Фронтовика!

— Алька, вы что творите? — наступал я. — Кого обворовываете? Они же нас от фашистов защитили…

— Замозолчизи, — огрызнулся на тарабарском языке он, — аза тозо шнизифтызы Лезёнчизик вызырезежит.

— Чихал я на твоего Лёнчика, — распалился я, ещё не зная, чьи глаза меня в этот момент фотографируют, в какую неприятность попадаю, вернее — попал уже.

— Идём, — потянул меня за рукав Юрка. — Не связывайся…

— Славку надо найти. А то мама такую трёпку мне устроит…

Праздник, казалось, окончательно испортили последние события с Лёнчиком. Я никак не мог прогнать, вычеркнуть из памяти эту встречу.

— Всё равно их милиция поймает, — успокоил меня Гарёшка.

— Всё равно-то всё равно, — возразил я. — Но получается, что и мы как бы с ними заодно.

— Сказанул, тоже мне, — не согласился Юрка. — То — мы, а то — они…

«В общем-то да, — стал размышлять я про себя. — Мы тут ни при чём. Они крадут — пусть и отвечают. У каждого своя голова на плечах».

— Мож быть, домой пора? — спросил Гарёшка. — А то потеряют…

— Ещё немножко посмотрим, — неожиданно попросил нашедшийся Стасик. — Когда ещё такое поглядишь?! А что они стащили?

— Не видел, что ли?

— Не…

Я не стал ему ничего пояснять. И мы какое-то время толкались в поредевшей толпе, по-прежнему встречавшей каждые выстрел и залп радостными криками.

Каждый из нас знал, что давным-давно истекло наше время, уж и светлая тихая ночь незаметно сменила бурный вечер, а Стасик всё не мог насытиться салютом Победы и не желал возвращаться домой. Это меня беспокоило и раздражало. И я потащил его за собой.

По улице Цвиллинга мы скатились вниз. Преодолев усталость, вместе со всеми миновал скверик, свернул на улицу Карла Маркса, после — на свою родную — Свободы…

Необъятный, в моих ощущениях, раздувшийся, как воздушный шар-монгольфьер, день закончился. Я чаял его получить как дар, насыщенный сплошными радостями, увенчанными какой-то необыкновенной, самой-самой великой радостью. Похоже, все сбылось. В самый необыкновенный, самый счастливый день — девятое мая сорок пятого года.

Однако напрасно я подвёл итог событиям, необыкновенный день не завершился — дома ждало меня и Славика огорчение. Мама встретила нас очень встревоженной и сердитой.

— Почему так долго? А я бог знает что о вас подумала: где вы, что с вами? — упрекнула она меня в сердцах.

Всегда мне, как старшему, первому влетает.

Видно было, что в ней что-то, как она говаривала, закипало.

— Вас видели на площади с какой-то шайкой, — высказала мама строго. — Что вы там делали?

— Салют смотрели…

Меня больно обидел мамин пристрастный допрос, да ещё с явным недоверием. Она прямо-таки настаивала на признании в том, чего мы не совершали и не намеривались даже. Не помогли и «вещественные доказательства» — несколько картонных патронов, спаленных внутри дочерна, и огрызки «макаронин» — пороховых тонких трубочек, подобранных там же, на площади, и обгорелый остаток «ракеты».

Вдруг мама поспешно вышла из комнаты и какое-то время отсутствовала.

Я со Стасиком увлечённо разглядывал находки, когда мама прямо-таки ворвалась в квартиру. Глаза её блестели от возбуждения. Она сразу кинулась ко мне и больно ухватила за ухо, приговаривая:

— Лгун несчастный! Ты и Славку подговорил! Признавайся сейчас же: с кем из мальчишек по карманам лазил?

— Отпусти ухо — больно! — завопил я.

— Больно? Сейчас будет ещё больней!

Она подхватила, полагаю, заранее положенный на тумбочку кавказский ремешок с металлическими бляшками и что есть силы хлестнула меня по плечу и спине.

— За что?! — заорал я.

— Чтобы матери всегда правду говорил! Чтобы по чужим карманам не шарил! Чтобы с жульём не знался!

И продолжала хлестать меня, не в себе от ярости.

Я закрыл лицо ладонями, чтобы она не повредила его в раже. В конце концов она довела меня до слёз. Только тогда прекратила экзекуцию. Прошло несколько минут, пока я успокоился. И после этого твёрдо заявил: