Александр Терехов - Немцы

— Спокойно сидел, на монстра не смотрел. Так, побледнел сильно. Взялся зачем-то пить, минералку открутил, а струей в стакан не попадает — руки ходят вот так вот. Монстр посмотрел на эти руки, и что-то человечье в его глазах всё-таки мелькнуло. И закончили. Я так поняла: ничего подписывать не будет, пока не приведет своего начальника в райкомзем.

— Как вас зовут?

Жена Гафарова ответила простым именем и трудным отчеством, Эбергард не записал и сразу забыл; родственницу, уверенную, что надо всегда надеяться на лучшее, смотреть вперед и жить дальше, он попросил остаться в приемной; жена Гафарова (он старался не запомнить ее лицо) рта не раскрывала, княжески считая, что предлагать-рассказывать будут ей, не привыкла молить, пока.

— Мы государевы люди, зарплаты крохотные, — промямлил и кат нуле я на кресле подальше от стола и с сожалением затряс головой, как копилкой: найдутся, погремят еще слова? Есть? — А как получилось, что вы… без средств? Я надеялся, Валерий Михалыч вас… Какие-то накопления там…

— Адвокат, — объявила она диагноз. — Очень дорого вышло, — «адвокат» прилипло у нее на язык и высовывалось, обнаруживало себя на каждом слове, застряло светящейся пулей посреди вскрытого рентгеном черепа.

— Да? Мне казалось…

— Дом продали, лишь бы Валера вышел.

— Да где ж вы такого адвоката нашли?

— У следователя познакомились. Случайно получилось. Меня допрашивали, он зашел. Пожилой такой мужчина, солидный. Сам бывший сотрудник органов. Он со следователем свои вопросы решал: когда то моему клиенту, когда это… Вижу, на «ты», мобильник с собой, а мобильники там у всех отбирают…

— Понятно, — Эбергард вздохнул.

— Як нему подошла, и он, оказывается, ко мне сам хотел подойти, так как-то уверенно, сразу: надо порешать сейчас, пока задержали, а постановления об аресте нет, сейчас занести, срочно и много, двое суток всего… Посоветоваться не с кем, Валера пишет: отдавай всё, лишь бы выйти, сам в шоке… А уж я… Слезы. Только половину собрала. Тут я виновата. Пятьдесят тысяч долларов отдала. А больше… не успела просто, растерялась. И — арестовали.

— Деньги адвокат вернул?

— Нет. Он же не себе брал. Им. Они же не возвращают.

— А потом? — Эбергард внимательно разглядывал собственные ногти на левой руке, словно собирался их купить.

— Адвокат, спасибо, меня поддержал: надо дальше бороться, не опускайте руки. Дело можно закрыть. Пусть Валера скажет: сверток, что там, в машине, ему дал знакомый на хранение, а сам знакомый умер. И собирайте деньги, я следователю отдам. Я говорю: у нас нету такого знакомого. Адвокат сказал: у меня есть такой человек, что умер, я вашему мужу подскажу. Времени было побольше, я всё собрала, успели, мы вовремя отдали. Большая сумма. Адвокат сказал: Валеру завтра заберем. Я приехала к СИЗО…

— Адвокат вышел и говорит: я всё решил, и вот уже постановление о прекращении дела готово — бумагу вам показывает. Только без подписи. И без печати. Но следователю — так он вам сказал, да?! — вдруг позвонили из городской прокуратуры — или прямо из генеральной! Или сам Путин?! — Эбергард уже кричал. — И сказали: на вашего мужа пришел заказ! А с этим поделать ничего уже нельзя!

Жена Гафарова пробормотала:

— Вам адвокат уже рассказал? Вы его знаете?

— А денег вынуть он не может потому, что следователь сделал всё, что обещал, вот же бумага! Но у вас же еще остались деньги, что-то еще можно было вытрясти — адвокат пожилой, солидный, он там со всеми знаком, сказал: нет, нельзя падать духом, боремся дальше, чтоб судья дал по нижнему пределу и чтоб колонию не на Крайнем Севере и не там, где черных прессуют. Пусть только ваш Валера изменит показания и скажет: да, оружие мое, потому что несознанку судьи не любят и могут раскатать по полной, и продавайте дом, собирайте еще деньги, несите скорее! Да? Так? И результат — три года?

— Четыре.

— Сколько вам лет? Вы что, первый год в нашем городе? Вы на улицу выходите?! — зачем ему? — хотел еще «ты хоть читать умеешь?!», «зачем ты живешь?!». — У вас есть хоть какое-то образование?

Жена Гафарова, не понимая, плакала, как плакала, видимо, всегда, встречая в жизни непонятное, несправедливо оценивающее ее, обманывающее — за что ее ругать? делала, что могла, и — всё бесполезно; она поняла: и здесь — бесполезно, улыбнулась сквозь слезы непонятно кому, своей жизни без солнца:

— Ничего у меня нет. Только больной ребенок… Вся в нем. Вот, — она показала куда-то вниз, на уровень детского роста, — моя жизнь. Еще какие-то люди звонят: Валера нам должен, и нам Валера должен… Мне бы хоть какие-то деньги. Никуда не берут. Только уборщицей в детский садик, а сколько там…