Александр Терехов - Немцы

— Ни хрена себе «как обычно»… Ходырев, когда собирал префектов по выборам, Востоко-Югу выставил одиннадцать миллионов, а монстр: округ должен двадцать восемь! Семнадцать уже на карман! — верящий в существование государственных и житейских законов, Фриц говорил только Хассо, Эбергард должен быть благодарен, что ему дозволяли послушать.

Хассо пожал плечами:

— А что мне? Я свои отдам. Я из бизнеса выну и отдам, в районе за год мы уже всех выдоили. Ты еще не понял, что они за люди? Фриц, жди — скоро они к тебе придут, и поймешь.

Фриц и Хассо обернулись на Эбергарда. И тот улыбнулся. Ясно. Думаете — а вот он вообще ничего не понимает, а ему первому помирать… И верные признаки. Да? И без жалости: лишь бы вас не забрызгало, чтобы валясь — не зацепил. Не заразиться.

Словно боясь, а вернее — боясь, Эбергард постоял за углом своего бывшего дома, отвернувшись от ветра, но недолго — здесь, в поле, в лесу, во дворе, в море — ничего нет. Всё происходит там — в сцеплении людей; всё, что он есть, — там. Всё, что с ним на самом деле происходит, — там. В подъезде он заглянул за пазуху почтовому ящику, в душу, выудил рекламный листок — «И снова о чудесном воздействии водки с маслом», «Семь глотков урины»; у лифта приклеили картонный коробок в цветах российского флага — на макушке щель: «Что вам мешает жить? Напишите нам в „Единую Россию“» — скоро выборы.

Эбергард ступил в прокуренную квартиру (Сигилд наконец-то нашла причину для воссоединения с сигаретами — она страдает! и урод, видно, покуривает), вещи — узлы и коробки — ждали прямо у порога, ни шагу дальше; из глубин квартиры выплыло вот это… в голубенькой маечке и замерло за спиной безмолвно-гневной Сигилд (без звонка?!), как повешенное на крючок пальтишко, — Эбергард слабым шевелением в руке почуял желание ударить, хотя не мог поднять глаз, почему-то стеснялся.

Не нашлось сил на «а где?..» — выпрашивать и звать, но, когда он нагнулся к упакованному прошлому, примериваясь: унесу за раз? — дверь детской распахнулась и Эрна выбежала: «Папа!» — и обняла, прижавшись, как к дереву (Сигилд и урода словно ослепило какое-то болезненное для органов зрения мигание света, они отвернулись, каждый в свою сторону). «Посидишь со мной?» — все исчезли, черное, нерастворимое в нем исчезло от одного прикосновения руки, он прошел в детскую, на свое место, слева от стола школьницы: покажешь дневник? Его — не та, из телефонного молчания, из телефонных злых слов, предсонных и послесонных страданий и додумываний, — родная, опустилась рядом и положила голову ему на колени, он гладил волосы; они говорили, но молчали, потом он сказал: «Пойдем погуляем с собакой!» — чтобы никто не мялся за дверью: когда же он, скорей!..

Так он представлял «в лучшем случае», готовясь к разнообразным «худшим», но получается всегда «никак», продлевая удушающую неокончательность.

Дверь открыла Ирина Васильевна, няня; ее брали няней, а когда выросла Эрна, оставили помогать по хозяйству; влажный пол — уборка:

— Они в гостях.

Эбергард забыл про собаку — собака плакала и билась ему в ноги: где ты был?! — не давала ступить, уносилась за мячиком: давай играть! — валилась на бок: чеши, гладь — вот кто его ждал, как надо.

— Растолстела как…

— Теперь же не гуляют. На пять минут вышли и — хорош. Всё по гостям ездят, — няня выкрутила тряпку, не взглядывая на Эбергарда.

Вот вещи — да, именно так, как он представлял: мешки и коробки в бывшей бабушкиной комнате; на бабушкином диване появился новый плед.

Он выносил сумки, Павел Валентинович грузил в багажник и салон — всё? — разулся и прошел по комнатам: всё? — чужие ботинки, чужая бритва, пена для бритья, тюбики, флаконы, какие-то от морщин баночки — что это? на хрена ему столько? На полках Эбергарда — чужое. Так всё быстро… Но, возможно, уроду просто негде жить, снимать дорого, а по месту прописки тесновато.

— Давайте поменьше денег, — няня ходила следом. — Раз появился человек, живет с ней… Он работает, она работает. Живет припеваючи, каждый день выбрасываю чеки… Знаете, трусы за сколько покупает? Каждый выходной Эрне праздник делают! Сигилд никогда не будет вам благодарна, всё равно будете виноваты. А с Эрной разговаривайте, должна она понимать, сколько вы для нее…

В комнате Эрны на заметных местах — новые куклы, он вздохнул и взял с парты дневник — «четыре», «пять», «принести краски», «небрежное оформление» и — чужая роспись внизу в «Подпись родителей»; он полистал страницы: учителя, предметы, личные… Вот — его имени в «личных данных» не было, парой к Сигилд Эрна вписала урода, фамилия, имя, отчество, мобильник, — и обернулся, словно кто-то позвал, — на двери детской Эрна приклеила плакат «До свадьбы осталось 11 дней», летучими зернами одуванчиков набросала восклицательные знаки и сверху нарисовала двух голубков и кольца.