Александр Терехов - Немцы

— Ты же всё знаешь! Ты видела проект. — Третий раз! Одно и то же! — Там больше нет комнат!

— Первый раз ты на меня закричал.

— Я спокойно сказал. Зачем спрашивать о том, что и так хорошо знаешь?! — Вот и Улрике хотела сказать: Эрна не приедет.

— Пусть у них будет общая детская…

— У Эрны будет отдельная комната!

— Но она же не всё время будет у нас. Когда Эрна будет приезжать, тогда наш малыш…

— Это будет комната только Эрны!

— Только Эрны. Согласна. Но мы же не можем всё время спать в одной комнате с малышом. Это может привести к неблагоприятным психологическим последствиям, из которых знаешь что развивается? Когда Эрна вырастет — ты же купишь ей отдельную квартиру, а малыш переедет в ее комнату…

— Ты можешь со мной об этом больше не говорить?! Я никогда не сделаю по-твоему!

Улрике отвернулась, словно другие темы были у нее на других полках, где-то за стеной, вот:

— Звонила твоя мама. Плачет. Очень ей обидно, что Эрна не звонит, на звонки не отвечает. У мамы в декабре юбилей?

— Да. Поедем. — Он прочел в ожившем телефоне сообщение Сигилд: «Эрна не пойдет в клуб», позвонил и орал на кухне: — Почему?! Мы же договорились!

— Я не собираюсь перед тобой отчитываться! Когда ты выпишешься из квартиры? Вывози свои вещи. Не хочу с тобой иметь ничего общего!

Подать в суд! Лишить денег! Избить! Отнять квартиру! Убить себя, чтобы Эрна задумалась.

— Не переживай. Это не сама Эрна, она ребенок… — Улрике заплакала, видя, как сжимается и мнется его лицо, и — тут позвонила Эрна, первый раз, как он ждал и хотел, — сама:

— Почему ты не спишь так поздно? Мы же договаривались пойти в клуб, я всё распланировал, — Эбергард успокаивался и заранее зажмурился: ну, бей.

— У меня другие планы. Ты должен учитывать мое мнение. Как ты смеешь называть мою маму крысой? Фильтруй базар, если хочешь говорить о моей маме! Ты ведешь себя так нагло, думаешь, тебе ничего за это не будет?! — И все, даже не ясно, кто кого вычеркнул, кто первым нажал, чтобы отключиться.

— Какая же Эрна глупая, — повторяла Улрике, — говорит с тобой, как с одноклассником. Она не понимает, что не может так говорить с отцом. Ты должен объяснять ей, воспитывать…

— Как?! Подарками и поездками? Каждый раз всё дороже? Когда воспитывать? Я ее не вижу. Наверное, я потеряю дочь.

— Увидишь, она сама к тебе придет.

— Я не смогу долго ждать, — Эбергард хотел сказать то, что не выговаривалось складно. Ну вот, что любовь — когда человек каждое утро выходит навстречу другому человеку и второй — тоже идет навстречу… И они встречаются на месте любви. Каждый должен за день проходить свою половину, вернее, каждый должен идти; кто пройдет побольше, кто поменьше, но обязательно, что идут оба; и если второй человек совсем не выходит навстречу — никто не сможет каждое утро всё равно (если разлучила не смерть) искать его и ждать… Какое-то время — да, в надежде — да, но — не бесконечно. И когда Эрна во времени «может быть» соберется пойти к нему — на месте любви его уже не будет… Он не сможет любить любую, простить всё, любое всё, принять любую, не потеряв себя, а он не хочет потерять себя, свое — терпеть уничтожение, служить рабски… Деньги давать — да. Помогать — да. Звонить и поздравлять с днем рождения. Но любить — нет, наверное.

В последние месяцы, когда уже многое про будущее хоть и не называлось, не понималось, но виделось ясно, Эбергарда очень заботило, какие дни ребенок запоминает навсегда, — он придумывал такие дни для Эрны, оплачивал их, организовывал, вбивал «за помнит это на всю жизнь» гвоздиками в обивку какого-то теплого транспортного средства, что повезет их в будущее вдвоем: удивительные улицы, куда они приезжали вместе, удивительные вещи, которые его руки отдавали ее рукам, внезапные радости, устроенные им, всегда приходящая помощь — это всё перевесит; но — стоило слегка рвануть чужими руками, стоило похолодать и — словно ничего не было, не имело значения, а было что-то совсем другое, что разъясняют, рассказывают теперь ей эти… — дословно повторяясь в телефонных жалобах подругам, шепча над дочерью перед сном, досочиняя, изворачивая, заостряя, подвывихивая — вот, вот и вот; вот это Эрна запомнит на всю жизнь, этим станет. Его сбережения пропали. Или — скоро пропадут.

— Ну наконец-то! Сколько обещал заехать! — Глава управы Смородино Хассо обнял Эбергарда в приемной. Ухоженный (даже волосы уничтожал на груди) Хассо умиротворенно уложил свою седую голову на плечо руководителю окружного пресс-центра на глазах поднявшейся безумной секретарши Зинаиды и двух вытянувшихся замов, первого и по ЖКХ, — так полагалось, прислуга должна знать, кто близок, — и прошли сквозь кабинет в комнату отдыха, карнавально увешанную на всякий случай вымпелами как бы друзей — ФСО, ФСБ, группы «Альфа» и футбольного клуба «Терек». Хассо, не садясь, вдруг звякнул в шкафу посудой: