Андрей Рубанов - Тоже Родина

Проза велит не доверять поэзии. Поэты — рабы рифмы, они слишком живописны и все время говорят о прекрасном. А проза говорит об уродливом. Просто потому, что никто, кроме нее, не скажет об уродливом. Музыкант, если бы и хотел, не способен сочинить уродливую мелодию. Живописцу еще труднее. Лотрек хотел писать блядей, а написал женщин, с лицами, освещенными духом любви.

В любой гармонии проза ищет какофонию и защищает ее.

Кто делает прозу, тот часто невыносим и в приличной компании может повести себя так, что его выкинут вон.

Проза часто говорит об убийцах, насильниках, душегубах. Потому что никто, кроме нее, о них не скажет. Кто-то должен говорить о смертях, болезнях, о пограничных состояниях, о безумии, низости, подлости, о голоде, холоде, отчаянии, агонии, глупости, косности, лени, бездушии, неблагодарности, зависти, жадности, наивности, лицемерии, ханжестве, лживости, коварстве, тщеславии — обо всем, чем бог снабдил человека, чтоб тот, не дай бог, не стал богом.

Один человек делал прозу. Он собрал вокруг себя учеников и предложил кидать яйца в уважаемых и известных людей. Общество окатило прозаика презрением. Подумаешь, кинуть яйцо. Одно из таковых яиц попало в крупного деятеля культуры — кстати, блестящего драматурга, — и тот, обратившись в зверя, бил поверженного, пойманного охраною обидчика, ногой по голове. Другое яйцо попало в известного деятеля спорта, и тот, потеряв достоинство, визжал, как глупая баба. В обоих случаях маски были сорваны. Это и есть проза.

Кто делает прозу, тот слывет конченым человеком, но он знает, что конца нет, поэтому ему все равно, кем он слывет.

Не ссы, я такое же чмо, как и ты.

В том году — странном и темном, разочаровывающем и обнадеживающем девяносто втором — я еще не практиковал магию. Не говоря уже о прозе. Был немного философом. И совсем чуть-чуть — драматургом.

В том году я завел себе пистолет. Какой философ без пистолета? Имея ствол, философствовать удобнее и проще.

В том году всякий желающий организовать серьезный бизнес неизбежно начинал с изучения основ драматургии. Во-первых, требовалось доскональное знание текста. «Отксерю и сброшу инвойс по факсу». Или: «Не хотите делать предоплату — выставляйте безотзывный аккредитив». Во-вторых, сценическая речь: шепелявые, тихие, косноязычные дисканты и теноры не выживали, зато имели успех басы и баритоны, желательно с хрипотцой. В третьих, грим, костюмы и реквизит. Трехдневная щетина. Темные очки. Двубортные пиджаки. Мощные ремни с бляхами; в случае недоразумений выдергиваешь из штанов и машешь; кто в армии служил, тот поймет. Далее, машина с затемненными стеклами — она обязательна.

Как делать бизнес — никто не знал. Кто знал, те помалкивали и тусовались отдельно. Новички начинали с того, что банально изображали бизнесменов. Играли. Наряжались, вешали на пояс пейджеры и делали вид. В меру личного драматического таланта. У многих получалось.

У меня с братом Ваней тоже получилось. Летом девяносто второго мы процветали. Сидели в офисе и продавали вино и водку.

Офис достался нам бесплатно. В комнате на втором этаже магазина «Спорттовары», возле метро Академическая, первоначально работал второй мой брат, легендарный Чекулаев, мастер спорта по лыжам и спортивной ходьбе, гений финансов и один из основателей отечественного фондового рынка. К лету он поднялся настолько, что приобрел себе портативный компьютер с модемом и мог проворачивать свои головоломные трюки в любом месте, где имелась телефонная розетка; это была чистая магия, господа; человек делал деньги из воздуха.

В нагрузку к офису нам с Ваней досталась — мы долго вздыхали, но потом решили, что через это, раз мы бизнесмены, тоже надо пройти, — «крыша», группа подмосковных уркаганов, из одного с моими братьями города Домодедово; братва, как водится, делилась на старших и младших; старшие в основном рассекали по Москве на ворованных «мерседесах» в поисках кокаина; младшие рвались к самостоятельности, и им доверили курировать наше с братом немудреное замутилово.

«Крыша», «курировали» — это громко сказано. Чуваки были глупые, ленивые, трогательно недальновидные. Пушечное мясо. Впрочем, я бы не отказал им в некоторой настырности. Одни из них учился с моим братом Ваней в одной школе, двумя годами младше, и еще с тех времен шла у них вражда. Ваню, брата моего, хулиганье в школе сильно мучило, за очки и склонность к полноте.

Я очков не носил и к полноте склонен не был. Со мной младшие кураторы осторожничали.